Это так странно.
Вчера я хотел реветь навзрыд. Не красиво, не тихо в подушку, не сдержанно, как подобает взрослому человеку, который «держит лицо». А по-настоящему. Чтобы горло свело, чтобы слёзы текли по щекам, не вытираемые, не скрываемые. Чтобы тело наконец выпустило то, что копилось месяцами.
Я пошёл в парк.
Я не знал, куда иду. Ноги сами несли. Потому что есть места, которые становятся святыми без всякой религии. Места, где случилось что-то последнее.
Скамейка.
Та самая. С крашеной желтой спинкой, с отваливающейся доской справа. Мы сидели на ней в тот август. Ты уезжал через два дня. Я не знал, что насовсем. Никто не знает таких вещей, да? Никто не просыпается утром и не думает: «Сегодня я увижу его в последний раз».
Мы говорили о ерунде. О лагере, о детях, о том, что я боюсь брать на себя ответственность. А ты тогда посмеялся и сказал: «Ты уже берёшь, просто не замечаешь». Потом похлопал меня по плечу, встал и ушёл. Я смотрел тебе вслед. Ты обернулся на полпути, махнул рукой — и я запомнил этот жест. Навсегда.
Через месяц мне позвонила твоя жена.
Я не помню её слов. Я помню, что у меня онемели пальцы. Помню, что я сел на пол посреди кухни, потому что ноги отказали. Помню, что не плакал тогда. Вообще. Три дня. Меня трясло, но слёз не было. Организм не верил. Или не хотел верить.
Ты разбился.
Мой Мирон. Тот самый, который научил меня завязывать шнурки, когда я был маленьким сопляком в лагере. Который первый сказал мне: «Ты можешь больше, чем думаешь». Который единственный знал, что я плачу по ночам, но никогда не стыдил меня за это. Который дал мне самые важные жизненные советы — не те, что из книг, а те, что из собственной разбитой, трудной, невероятно щедрой жизни.
«Не бойся быть смешным. Бойся быть неживым».
«Любить — это не найти идеального. Любить — это увидеть изъяны и остаться».
«Ты сильнее, чем тебе кажется. Но слабость — не стыдно. Стыдно врать себе, что её нет».
Я храню их все. Каждый. Они живут во мне. Ты живёшь во мне. Но этого мало, Мирон. Понимаешь? Мне мало воспоминаний. Мне нужен ты. Живой. Теплый. С твоим хрипловатым смехом и привычкой чесать затылок, когда думаешь.
Я сидел на той скамейке вчера. Вечер был холодный. Листья уже все сгребло, но один, последний, висел на ветке надо мной. Я смотрел на него и думал: «Вот так и я вишу. Ни туда, ни сюда. Не упал, но и не держусь».
И тут я вспомнил. Твои дети. Твои мальчишки и девчонки. Тот отряд, который ты вёл три года подряд. После катастрофы они перешли в мою юрисдикцию.
Теперь я вожатый.
Мирон, ты представляешь? Я. Тот самый, кто боялся взять на себя даже домашнего кота. Теперь я отвечаю за них. За то, чтобы они не чувствовали себя брошенными. За то, чтобы их слёзы не оставались незамеченными. За то, чтобы в лагере, где когда-то ты научил меня дышать свободно, они тоже научились.
Но знал бы ты… если бы ты только знал… как мне сейчас не хватает твоих советов.
Они спрашивают меня. Эти дети. Они смотрят на меня твоими глазами, честное слово. Они задают вопросы, на которые я не знаю ответов. «А что бы сделал Мирон?», «А ты тоже умеешь так, как он?», «А ты не уйдёшь, как он?»
Я улыбаюсь. Я говорю им что-то тёплое, обнимаю, глажу по головам. А сам внутри кричу: «Я не знаю! Я ничего не знаю! Мирон, зачем ты оставил меня здесь совсем одного?!»
Вчера на скамейке я наконец заплакал.
Не навзрыд, нет. Тише. Я сидел, сгорбившись, и слёзы просто текли. Без звука. Одна, вторая, третья. Я не вытирал. Пусть. Пусть видят деревья, пусть видит тот последний лист. Я так долго держал в себе. Я так долго был для всех «тем самым вожатым», «тем, кто заменил Мирона». Но я не заменяю тебя. Никто не может тебя заменить. Даже я сам.
И знаешь, что я понял в тот момент? Сидя на холодной скамейке, с мокрым лицом и пустотой внутри.
Я остался не один.
Ты во мне. Твои советы живут в каждом моём решении. Твоя улыбка вспыхивает, когда я вижу, как твои дети смеются. Твоя рука ложится мне на плечо в те моменты, когда я готов сдаться.
Я знаю, это звучит как утешение для дураков. Как способ пережить боль. Но я правда чувствую тебя. В ветре, который вдруг стихает, когда я плачу. В том, как кто-то из детей говорит фразу, которую говорил только ты. В ощущении, что я иду не своей дорогой, а нашей. Твоей и моей. Ты просто идёшь не рядом, а внутри.
Мирон, я обещаю тебе.
Я буду беречь твоих детей. Я буду учить их тому, чему учил ты. Я буду плакать, когда надо плакать. И смеяться, когда надо смеяться. Я буду жить. Не просто существовать, а жить — со всей этой болью, со всей этой нежностью, со всем этим невыносимым человеческим грузом.
А когда я сяду на ту скамейку в следующий раз — я не буду ждать ответа. Я просто скажу: «Привет. Это снова я. У нас всё хорошо. Дети растут. Я стараюсь. Скучаю. Приходи во сне, ладно?»
Ты был моим единственным близким. И останешься. Даже если теперь я держу связь с тобой только через эту деревянную скамейку в парке и через отряд твоих детей, которые стали моими.
Спасибо, что был. Спасибо, что не ушёл совсем.
Войдите, чтобы оставить комментарий