Рассказики
1.
Немного о нас
Моё раннее детство прошло в сибирском селе Кольцово, что расположено в самой середине Красноярского края. Родители мои были типичными представителями сельской интеллигенции. Мама – учитель начальных классов в местной школе-семилетке, папа – директор маслозавода. Он окончил эту самую семилетку, и в возрасте 17 лет и 4 месяца в 1943 году был призван в армию. Попрощался с моей бабушкой – своей мамой, ушёл навсегда, был уверен, что живым не останется. С войны вернулся в 1948. И сразу – такая высокая должность!
Правда, маслозавод был маслозаводом до революции. Теперь же от него осталось только название, стоявшее на отшибе каменное здание с огромными деревянными чанами в холодном зале и колодец во дворе. Штат этого маслозавода состоял из трёх живых душ: мой папа – директор, дед Гриша – рабочий, сторож и конюх – три в одном – и старый беззубый мерин по кличке Серко. Думаю, о масти его писать не стоит, и так всё понятно.
По факту, маслозавод был обычным пунктом приёма молока у жителей села, имевших своих коров. Молоко выливали в специальное ведро с поплавком-измерялкой объема в литрах. Как определяли жирность и определяли ли её вообще, я не знаю. Результаты замеров сданного молока записывали в специальные книжки, и по этим записям в местном сельпо можно было получить что-то дефицитное. А дефицитом тогда было всё.
Если кто не знает, сельпо – это единственный в селе супермаркет сельской потребительской кооперации, открытый с 7 до 9-и и с 16 до 18-и, воскресенье – выходной. На прилавках этого супермаркета рядом с селёдкой лежали амбарные замки, петли для ворот, конфеты-подушечки, слипшиеся в комок неправильной формы, но зато с ореховой прослойкой, пряники, на полке лежали пачки махорки, папиросы Беломорканал, Север и Казбек, стояли бутылки красного и запечатанные расплавленным сургучом бутылки белого. В углу – емкость с керосином и какие-то фрагменты конской упряжи, ну там, сбруя, шлея, супонь, подпруга… Иногда привозили огромные параллелепипеды яблочного повидла. Его отрезали ножом, и ломти взвешивали на безмене. Безмен – это пра-прадедушка электронных весов.
Но я отвлёкся.
Так вот, собранное у населения молоко переливали в обычные фляги. Фляги помещали в чаны, наполненные водой из колодца, в которую бросали лёд для обеспечения низкой температуры. Ведь молоко полуторка из райцентра забирала всего один раз в неделю, его надо было сохранить. Лёд-консервант дед Гриша добывал пешнёй и лопатой зимой на местной речке под названием Сереж. Конь Серко тащил сани с пестерём, загруженным льдом, к северной стене здания маслозавода. Там лёд вываливали и укрывали соломой, чтобы летом он не таял. Таких рейсов за зиму было множество. И я – пятилетка – участвовал в некоторых из них, правда, исключительно в роли наблюдателя. Помню деда Гришу, помню санный путь по замёрзшей речке, помню своё удивление толщиной льда, помню мороз, помню абсолютное философское равнодушие Серко ко всему происходящему…
Было нас у родителей трое. Я, Толя, – старший, младший брат Миша, ровно на два года младше меня, и сестра Люся, на год и 9 месяцев младше младшего брата. Люсю часто называли Люсиной. С ударением на и. Моё имя младшим оказалось произносить сложно, поэтому несколько лет они меня называли Яя.
Миша у нас был некулёмый – так называл его папа, – тихий, задумчивый, неуклюжий. Сейчас бы его назвали интровертом, а в те времена такого слова родители не знали. Папа часто подшучивал над ним, говорил: «Мишка у нас некулёмый, надо его переделать в поросёнка или в бычка. Рожки слепим из пластилина, а хвостик сделаем из верёвки, Миша, иди сюда!». Мишка плакал, мама на отца ругалась: «Чего ты ребенка клевишь?» Было у него и ещё одно прозвище – немтырь. До трёх лет он не разговаривал. Заговорил в три года, и в три года же самостоятельно научился читать. Ну, как самостоятельно? Меня, пятилетку, вечерами при свете керосиновой лампы учила мама, а он просто стоял перед нами и смотрел в букварь. Потому читать он мог, держа книгу вверх ногами, и маме было потом довольно трудно исправить этот педагогический казус. В моём обучении иногда участвовала и самая младшая. Она подходила к нам и, подражая маминому голосу, спрашивала у меня: «Какой знак? Какой знак?» Я на неё сердился. Став взрослым, Миша поведал, что я был невероятно тупым, что он давным-давно понял и буквы, и слоги, и слова, и предложения, а я никак ничего этого понять не мог, огорчая и мучая своей тупостью маму.
Дед Гриша был у нас частым гостем, иногда – по работе, иногда просто так. Сидел на табуретке, крутил из газеты самокрутку с табаком-самосадом, попыхивал, смотрел на нас и говорил отцу: «Ой, Петя, смотрю я на нынешних – не будет с них никакого толка. Они ведь вырастут, а лошадь запрячь не смогут. Да что там запрячь? Рядом будет стоять запряжённая, дак они, глядючи на неё, все равно не смогут свою запрячь». Он как в воду глядел, никто из нас лошадь запрягать так и не научился. Правда, за 75 лет прошедшей жизни нам это ни разу не понадобилось.
Ещё у нас была корова, свинья, куры и огород. Когда бабушка выгоняла кур из огорода, то ругалась, называя их толстолобыми и лупастыми. Мне очень понравились эти слова, потому приходящих к нам гостей я тоже от чистого сердца называл толстолобыми и лупастыми. Мама и гости улыбались. Мама, как педагог, считала, что лучше на это не обращать внимания, не ругать – так я быстрее забуду. Она оказалась права, но лишь частично Я не забыл, но толстолобыми и лупастыми спустя месяц и всю дальнейшую жизнь никого не называл. Обходился другими ругательствами.
До моего пятилетнего возраста за нами приглядывала бабушка – мама нашего отца. Когда мне исполнилось пять лет, она умерла. Ее обязанности перешли ко мне. Следующие три года с младшими водился я. Летом – на улице, зимой, весной и осенью – в доме, закрытом на висячий замок. Органов опеки тогда не было, местная власть в лице фронтовика с одной ногой дяди Яши Иванова, ныне председателя сельсовета, попустительствовала, потому лишение родительских прав и детдом не грозили.
Войдите, чтобы оставить комментарий