«Происшествие в 229»

– Три тела в 229-й.

– И тебе доброго утра, Дюк.

– Не с нашей работой, – услышал Майлс хриплое замечание, уже поднимаясь лестнице, и невольно иронично усмехнулся.

19 сентября 1986 года началось для детектива Майлса Энкина не самым жизнеутверждающим образом – вызов на убийство в многоквартирном доме прямо  с утра. Но такова была его работа – более чем за десять лет службы он научился сохранять чувство удовлетворения от нее, несмотря на все сопутствующие недостатки.

Уже на лестнице чувствовался тяжелый металлический запах, хорошо знакомый Майлсу – кровь. На площадке второго этажа у открытой квартиры стоял молодой патрульный бледного вида и придерживал дверь квартиры носком начищенного черного ботинка.

– Посторонние не заходили? – холодно уточнил Энкин.

– Нет, сэр. Только я и мой напарник, когда проверяли квартиру после вызова. Убедившись, что никто не прячется, и что живых не осталось, мы её оцепили. Потом приехали криминалисты и доктор Питерсон. С тех пор никого.

– Кто нашел? – продолжал спрашивать детектив, натягивая тонкие латексные перчатки, которые протянул один из криминалистов.

– Соседка – сказал патрульный, слегка кивнув в сторону двери, находившейся в нескольких метрах от места преступления, – миссис Крэкстоун. Около семи утра она слышала ссору, крики, какой-то шум, а потом, по ее словам, все вдруг стихло. Она сказала, что заподозрила неладное в этой тишине… – закончил парень потускневшим голосом.

– И не ошиблась… – Энкин многозначительно глянул на лужу крови, что выползла в коридор из соседней комнаты.

– Да, сэр.

– Погибших трое? – решил уточнить детектив перед тем как зайти в квартиру и приступить к собственному осмотру.

– Так и есть, сэр – мужчина, женщина и… – патрульный еще сильнее помрачнел, – ребенок… девочка, – закончил он, опустив голову.

– Я понял, – бесцветным голосом ответил Энкин шагая внутрь квартиры, его  ноздри на секунду слегка расширились. – В квартире есть телефон?

– Нет, сэр. Нам снова пришлось обратиться к соседке, чтобы вызвать подкрепление с ее аппарата.

– Ясно… – кивнул Энкин.

– Так чудно… – вдруг промолвил патрульный.

– Ты о чем?

– Разве это не чудно, сэр? Квартира без телефона?

– Да не сказал бы… всякое бывает, – пожал плечами Майлс, уже собираясь проходить дальше.

– Та соседка сказала, что прошлый хозяин настаивал на отсутствии телефона. Вроде как даже компания несколько раз предлагала подключение, но он все отказывался… ну он, судя по всему, вообще чудной был, этот мистер Дэвис… – парень качнул головой с легким смешком, а после заговорчески добавил, – его в психушку забрали…

– Поня-ятно… – протянул детектив, как бы пытаясь сообразить чем ему могут быть полезны такие подробности.

Он прошел внутрь, делая медленные шаги по коридору и неторопливо осматривая окружение, где-то в глубине квартиры слышались разговоры и мелькали вспышки от фотокамер криминалистов.

На стене в прихожей висела фотография в рамке – семейный отдых на какой-то базе отдыха: автомобиль «Жук» приятного бирюзового оттенка, стоящий у небольшого уютного домика на берегу озера, дочь и жена играют на траве, и, пусть их лица сложно разглядеть за динамичными позами, видно, что им весело. За семейной идиллией, очевидно, скрывалось буйство красок, которое вырвалось сегодня в семь утра.

– Утречка, Питерсон, уже удалось что-нибудь выяснить? – бросил Майлс своему старому знакомому, заходя на кухню, где распластавшись на полу лежало безжизненное тело мужчины с пробитой головой и месивом вместо лица – именно его кровь виднелась в прихожей. Рядом на полу лежал обрез.

– Мужчина, возраст тридцать-тридцать пять лет, огнестрельное ранение в голову, послужившее причиной смерти, судя по траектории выстрела – самоубийство, вот, собственно и орудие… – с профессиональным хладнокровием доложил сдержанный чернокожий мужчина, бросив беглый взгляд на вошедшего в комнату товарища. – В спальне его жена, в детской – дочь, – Питерсон махнул головой в сторону соседних комнат, – застрелены из из того же оружия. Смерть наступила мгновенно.

– Понял, – кивнул Энкин. – Есть что-нибудь интересное?

– Не особо. В орудии два заряда – он потратил по одному на каждую из жертв, затем перезарядил – вот гильзы, – доктор указал на лежавшие на столе две отстрелянные гильзы, – и выстрелил себе в голову.

– Что же тебя так разозлило… – негромко произнес Майлс, размышляя вслух.

– Такие вопросы – уже не ко мне, – сухо заметил Питерсон.

– Да-да… я знаю, спасибо, Фрэнк, – Энкин кивнул своему коллеге и неспешно направился в соседнюю комнату, попутно продолжая бросать внимательные взгляды на окружение.

Проходя мимо холодильника, он обратил внимание, как на нем магнитными буквами было выложено: «Мэгги» рядом с фотографией прелестной девочки, очаровательно улыбающейся на кадре и глядящей прямо в камеру. Чуть выше на клочке бумаги небольшой список покупок, наскоро выведенный взрослым почерком: «яйца, молоко, хлеб…», а ниже на том же клочке дописано: «…и прошу тебя, Том, возьми ты уже для Мэгги ее любимые хлопья!».

Энкин решил, что осматривать детскую, с находящейся там жертвой, он хочет в последнюю очередь, а потому направился для начала в спальню, которая уже была пуста – похоже, что коллеги криминалисты размышляли схожим образом, потому как сейчас как раз уже дошли до осмотра детской.

– Какие-нибудь следы борьбы были обнаружены? – спросил он мимоходом, заходя в спальню.

– Не, никаких, они абсолютно не ожидали ни вторжения, ни выстрелов, – услышал Майлс в ответ голос одного из криминалистов из комнаты с мелкими розовыми единорогами на белых обоях.

– Не ожидали? – переспросил Майлс несколько смущенно, – соседка говорила, что слышала звуки ссоры… – добавил он уже тише, рассуждая.

В спальне, у шкафа с зеркальной дверью, лежало изуродованное дробью женское тело, застигнутое врасплох. Ее поза, действительно, наводила на мысль, что девушка прихорашивалась перед зеркалом, когда вдруг зашел человек с обрезом и выстрелил в нее.

Детектив неспеша подошел к жертве и, присев на корточки, окинул взглядом. Глаз зацепился за ногти, на которых виднелись следы крови.

– Так у нее же кровь на ногтях! – крикнул через плечо Энкин, не отрываясь от тела.

Он нагнулся поближе и аккуратно взял ладонь жертвы, слегка ее приподнимая – было очевидно, что под ногтями женщины тоже была кровь, а возможно и частички кожи нападавшего.

– Она точно защищалась… Эй, ребята? – в ответ ничего.

Тихо. 

Совсем тихо. Энкин оглянулся – через открытую дверь спальни было видно и детскую, но сейчас там не было никого – только ритмичный паттерн маленьких магических лошадок с рожками на белых обоях. Никаких разговоров, вспышек, шагов или вообще каких-либо звуков – абсолютная тишина.

– Питерсон? – детектив приподнялся и выглянул из спальни в коридор, но не встретил никого.

Никого на кухне, никого в детской, в спальне, даже никаких следов ухода, а дверь в квартиру, что располагалась в конце коридора прихожей – закрыта. Майлс Энкин был здесь совершенно один.

Он молча застыл на несколько секунд, в растерянности оглядываясь. Его коллеги не были склонны к шуткам на месте преступления, а потому сложившаяся ситуация не на шутку смутила детектива.

Неторопливо прошел Энкин по прихожей, попутно бросая взгляды в детскую и кухню, пока не дошел до входной двери. Рука сама потянулась к ручке и, застыв на мгновение на полпути, все же опустилась на нее и с некоторым усилием нажала на рычаг. Ничего. Дверь была закрыта.

Брови Майлса на долю секунды свелись к переносице, блуждающий взгляд пробежался по двери, и рука снова попробовала дернуть дверь – безрезультатно.

– Что за хрень? – вырвалось у детектива.

Энкин никогда не замечал за собой клаустрофобии прежде, но сейчас ему стало по-настоящему неуютно. Он предпринял еще несколько более настойчивых попыток отпереть дверь, после чего жестко постучал в нее и покричал, полагая, что возможно она захлопнулась случайно, и кто-нибудь снаружи ему сейчас поможет. 

Но никто не ответил. Снаружи было также тихо, как и внутри – ни шагов, ни разговоров, ни прочих шумов или хотя бы какого-нибудь шороха. Его коллеги все разом будто просто испарились.

Сконфуженный Майлс развернулся и растерянно побрел по прихожей, его взгляд снова упал на фотографию, где семья жильцов задорно играет во дворе домика отдыха возле желтого «Жука», детектив прошел мимо, сделав еще один шаг и остановившись напротив прохода в кухню. Тело мужчины с простреленной головой все также недвижимо лежало головой к ногам Энкина. Четыре гильзы на столе, недопитый чай, холодильник с записками и именем «Мари», выложенным магнитными буквами.

Нет. Все не так… 

Энкин напряг лоб, уставившись на дверцу холодильника. Он простоял так добрых секунд тридцать, затем, словно вспомнив что-то еще, вернулся на пару шагов назад в прихожую к фотографии в рамке. Майлс был готов поспорить, что когда он увидел ее в первый раз, автомобиль был бирюзового оттенка, а не желтого. И имя девочки на холодильнике было другое. Может и не «Мэгги», как ему казалось, но уж точно не «Мари» – он бы запомнил, ведь так зовут его дочь. Сверху все также висел клочок бумаги: «…молоко, йогурт, яйца».

Это странно – мелькнула в голове детектива не до конца созревшая мысль. Еще более странным оказалась раскрытая папка, лежавшая на кухонном столе, которую Энкин раньше не замечал. Она была набита разными газетными вырезками, фотографиями, записками, что небрежно выползали на стол рядом с той самой кружкой недопитого чая, стоявшей возле отстрелянных гильз – разве их всегда было четыре? Ведь Питерсон говорил, что выстрелов было два? Или не говорил?

Майлс подошел к папке и, сев на стул рядом, аккуратно прикоснулся к материалам, что тались в ней. Старый картон характерно похрустывал под пальцами. Бумаги были разного размера и цвета – пожелтевшие куски газет, соседствовали с аккуратными машинописными листами и исписанными от руки записками. Первой в глаза бросилась новостная вырезка с заголовком: «Доктор утверждает, что убил своих детей», – пробежавшись глазами, Энкин узнал, что в ней мужчина был уверен, что прооперировал своих детей дома прямо на кровати и тем самым убил, хоть оба его сына были в этот момент вместе со своей матерью у ее родителей. Психоз отчаявшегося врача был настолько силен, что его пришлось поместить в психиатрическую лечебницу.

Майлс нахмурился.

Рядом была короткая заметка из местной газеты: «Женщина обнаружена мертвой в собственной квартире. Полиция предполагает самоубийство». История о Кристиан Беннет пугала тем, что бедная девушка изрезала себе все руки так, словно каждая из них была морковью, что она очищала очищала от кожуры. Рядом на полях было написано от руки «229».

Следующая вырезка оказалась значительно старше. Бумага ломалась по сгибам: «Молодой бухгалтер скончался от ожогов в собственной квартире». В статье имелись черно-белые фотографии дома – знакомые Майлсу виды: тот же подъезд, та же лестница, та же дверь с табличкой на ней «229» – кто-то обвел номер квартиры ручкой. Рядом была черно-белая фотография этого бухгалтера в его лучшие годы, на обороте написано от руки: «1958», а ниже дописано уже другим почерком: «Не верь тому, что помнишь». В статье говорилось, что никаких следов пожара ни в доме, ни в самой квартире обнаружено не было.

Майлс перевернул очередной лист – вырванный из блокнота, где было написано: «Не верь тому, что видишь». Растерянный детектив прикрыл папку, взглянув на ее обложку, где тем же почерком было начиркано: «Квартира 229», а ниже приписка: «К. Дэвис». После этого детектива привлекло еще одно дело, расписанное в уже более свежей газете: «Детектив застрелил свою жену и дочь», – гласил громкий заголовок. Ни фотографий, ни имен в статье не было, но опять фигурировала квартира 229, того же дома, где сейчас был Майлс, и что-то в описании детектива казалось очень знакомым.

Внутри екнуло, дышать стало сложнее. С замиранием сердца Энкин вдруг перевел взгляд на безжизненное тело мужчины, что лежало рядом. Он начал вглядываться в его лицо, черты которого было сложно различить из-за увечий нанесенных выстрелом. Было в этом трупе что-то пугающее детектива. Детектива, который за десять лет насмотрелся на всякое, видел всяких мертвецов и увечья, но именно это тело вызвало у Энкина непередаваемый трепет, возможно даже ужас, какой возникает, когда смотришь в мрачную бездну – словно в произведениях Лавкрафта.

Оцепенение прервал резкий звук захлопывающейся двери. Через дверной проем и прихожую было видно, что дверь в спальню осталась открытой – значит закрылась в детской.

«Питерсон?» – чуть не сорвалось с губ Майлса, но он остановил себя – внутри было неспокойное чувство, заставившее вместо этого потянуться за пистолетом. Взяв оружие наизготовку, Энкин медленно двинулся вперед и, выйдя в коридор, остановился напротив входа в детскую, что действительно оказался закрыт.

Будучи полицейским, он привык контролировать ситуацию, привык, сталкиваться лицом к лицу с преступниками, и уже мало кто из них мог его по-настоящему напугать. Но сейчас, стоя перед неожиданно захлопнувшейся дверью детской комнаты в пустой квартире, ему было не по себе. Действительно не по себе. Почему-то воображение детектива, доселе не бурное, сейчас рисовало в голове странные картины.

Так он стоял почти полминуты, напротив закрытой двери и не сводил глаз с ручки. Вдруг с той стороны послышался неприятный звук. Чавканье? Отвратительное причмокивание и хлюпанье, проскальзывающее сквозь щели за закрытой дверью. Как же мерзко звучало оно в кромешной тишине, завладевшей квартирой до этого момента. В голове Майлса теперь всплыл еще более ужасающий образ, ведь он знал, там, в комнате, лежит окровавленное тело маленькой девочки. Что, черт возьми, за тварь может теперь издавать такие звуки жующего падальщика, находясь с ней рядом?! Рвотный позыв волной прокатился по пищеводу, сменился яростью, а после страхом. Тяжело дыша, Энкин медленно потянулся левой рукой к дверной ручке, держа наготове пистолет – в правой.

Дверь открылась и перед глазами предстала детская комната – впервые за все время, что Майлс был здесь.Только она была пустой.

Напряженный детектив окинул ее внимательным взглядом один раз, затем второй, но в комнате не было даже тела бедной девочки. Нежные обои персикового цвета, разбросанные игрушки, мягкая застеленная кровать – все это было очень сильно похоже на комнату его собственной – Энкина – дочери. По телу пробежали мурашки, когда образ дополнился небольшим плюшевым лисенком, лежавшим на кровати – любимой игрушкой Мэри – Мистером Олином.

Ошарашенный Майлс направился к плюшевому зверю, не веря своим глазам. Через глубины подсознания пробирались воспоминания о том, что раньше он видел в этой комнате другие обои, но сейчас тут – нежные персиковые – в точности, как в комнате его дочери.

Это нормально – поспешил успокоить себя Энкин. Обычные обои, обычной комнаты для ребенка. Люди не такие разные, как им хочется себе представлять, но это и неплохо, в конце концов может это и делает нас человечными – желание быть причастным к чему-то большему? Единственно, что до сих пор смущало Энкина, – это то, что он запомнил себе эту комнату иначе. Да он не успел в нее зайти и разглядеть как следует, но опытный глаз зацепился за повторяющийся рисунок розовых единорогов, неужели это ему лишь привиделось?

БАМ! Неожиданный удар по затылку повалил детектива на кровать. Кто-то с недюжинной силой огрел его чем-то тяжелым и скрылся.

Энкин вскочил и ринулся за нападающим, забежал в спальню, что была напротив и, вскинув пистолет, замер в полном непонимании, смешанном с ужасом. Комната была пуста, не было даже трупа женщины, что абсолютно точно лежал здесь раньше.

Держа свой пистолет наготове, Энкин медленно подошел к шкафу с зеркальной дверью. Собравшись с духом, он отворил шкаф, уже готовясь к нападению, но и тот оказался пуст. 

И спальня, и детская были безлюдны и безмятежны – никаких следов злоумышленников или ужасного двойного убийства, лишь обычная бытовая обстановка, пугающая своей умиротворенностью.

Абсолютно сбитый с толку Майлс двинулся на кухню, продолжая держать свой пистолет наготове, но и осмотр кухни не дал никаких результатов – он абсолютно точно был один в этой квартире.

– Что за… – выпалил Энкин, кряхтя от отчаяния и обхватывая голову пальцами, будто пытался разогнать в ней мысли. 

Он рухнул на стул, где еще недавно изучал пугающую историю квартиры из папки. Теперь на столе не было гильз от обреза, зато на полу виднелась гильза от девятимиллиметрового пистолета, что обычно выдают служителям закона.

Энкин давно не испытывал подобного чувства, но сейчас он боялся взглянуть на тело, что лежало рядом. Рядом с той самой пистолетной гильзой, что была ему до боли знакомой. Содержимое желудка вновь предательски запросилось наружу, и внезапно стало очень холодно. Холодно до дрожи. Отводя взгляд от тела, детектив увидел, что теперь и фотография девочки изменилась – теперь здесь абсолютно точно было фото его дочери, рядом с той самой надписью из магнитных букв, изображающих ее имя, а выше записка: «…и Майлс, не забудь купить хлопья».

Энкин не моргая смотрел на дверцу холодильника, стоя спиной к трупу мужчины, что теперь напоминал его собственный. Он чувствовал, что его сердце рухнуло, он чувствовал, что все его внутренности будто больше не находятся на своем месте, что он сам теперь будто зомби, стоявший кухне. Вес пистолета в правой руке напоминал, какую угрозу он представляет для мира… для себя? Для своей семьи? 

Оцепенение прервал резкий звук телефона, раздавшийся из спальни. Майлс уставил немигающий взгляд в сторону звонка. Конечно молодой патрульный мог ошибиться насчет телефона, но сам Майлс точно видел, что в этой маленькой спальне аппарата не было. Однако слышимый звон не переставал подвергать сомнению память детектива. Хотя теперь сомнению подвергалось и само здравомыслие Майлса.

Спустя пару секунд промедления, Энкин развернулся и снова замер от неожиданности – теперь на кухне не было никакого тела. Ни застреленного мужчины, ни лужи крови, ни каких-либо других следов – обычная кухня, напоминающая его собственную. Телефон в спальне вдруг стих.

В образовавшейся тишине Майлс, казалось, слышал, как бьется его сердце. Он не мог пошевелиться – его сковывал ужас и полное непонимание происходящего. Руки и ноги будто окаменели, а грудная клетка разрывалась, словно наполненная горящим маслом, контрастируя с обжигающе холодной кожей, которую, казалось, насильно натянули на него сверху. Теперь он был убежден, что стоит на своей собственной кухне и держит в руках пистолет, готовый застрелить злоумышленника, что пробрался к нему.

Неожиданно на гладком блестящем полу появился кровавый след. Он материализовался прямо на глазах Майлса – след голой человеческой стопы, словно наступившей в кровь. Через мгновение рядом появился еще один – кровавый невидимый незнакомец шагал в прихожую, затем в спальню. Майлс был здесь не один, это можно было сказать наверняка.

Настало время взять все в свои руки. Собравшись с духом, Энкин сжал покрепче свой девятимиллиметровый и пошел следом за демоническими следами, которые вели в его спальню. Он знал, что нужно действовать быстро и уверенно. Шаг еще, один – вот он перед закрытой дверью (когда она успела закрыться?). Сейчас или никогда – с уверенностью ворвался детектив в комнату, и в эту же секунду на него ринулся пугающий черный силуэт.

Выстрел, еще один, затем третий.

От ужаса увиденного Энкин как будто на мгновение даже закрыл глаза, что было ему, конечно, не свойственно. Все кончилось? 

Он шагнул внутрь, и крошечная спальня почти полностью уместилась в его поле зрения. Здесь не было никого чужого, только женское безжизненное тело жертвы, лежащее возле шкафа, как и было положено.

Но что-то изменилось.

Да, теперь тело было облачено в знакомое легкое платье. Майлсу вдруг поплохело. 

Не веря своим глазам, детектив бросился к трупу девушки, которая была для него дороже всей его жизни – перед ним на полу лежала мертвая жена, застреленная из пистолета. Ее тело, истерзанное пулями уже давно утеряло любые признаки души, что ввергло Энкина в тотальный шок.

– Нет… нет-нет-нет! – кричал детектив, обнимая изуродованный труп. – Линда! Нет-нет-нет! Этого не может быть! – в порыве отчаяния, он пробовал зажать раны на животе руками, а после схватился за шею погибшей и прижал ее голову к себе, срываясь на плач.

– Папа? – вдруг услышал он детский голос позади себя, и его сердце чуть не остановилось. 

Он медленно оглянулся, боясь увидеть то, что было у него за спиной, но там никого не было. Только маленькие детские кровавые следы вели в соседнюю комнату.

***

Когда коллеги обнаружили детектива Майлса Энкина на месте преступления – в квартире 229, он сидел в спальне, обхватив себя руками и повторяя срывающимся на плач голосом, что это он убил их. Расследование установило, что никакого отношения к жертвам квартиры 229 (мужчине, его жене и дочери) детектив Энкин не имел, однако его настойчивый психоз вынудил обратиться за помощью к специалистам.