Перепотрошив досконально и кропотливо антресоли и чердаки, я отыскал ветхий, первоапрельский горчичник знаменитого на весь мир волгоградского завода, на котором, как на древних скрижалях, ещё проявлялась поздравительная эпитафия:
Витя, днём ты пьёшь Алжир,
по утрам идёт кефир.
Сладость, влюбчивость, вино
помогают жить давно.
Вся наша группа «Первого апреля» получили смешинки на горчичниках. Следствие было долгим, с элементами испанской инквизиции, но до истины не докопались. Мне казалось, что теперь, когда пыль веков припорошила обиды и раздражения, интриганы расколются. Воспоминания марочным вином молодости пьянили душу и сердце.
– Господи, как это было давно…
Неожиданно перед отъездом, суета на работе улеглась, и начальство снисходительно отпустило меня на три дня. Директор наивно попытался выяснить, как можно меня найти в «Маленьком Париже»? Пришлось нагло заявить, что не могу знать, куда занесут меня соблазны «Южного Вавилона».
Билет, почти невесомый багаж, купейный вагон, знакомая дорога вселили в меня уверенность, что гонка, в которую встрял лет восемь назад, прервалась, и я могу сибаритствовать на верхней полке, кутить в ресторане и прогуливаться по перронам.
Воспоминания цепко ухватили меня, я уже не различал где явь, где сон, а где фантазии юных лет. Вспоминалось всё, но стук колёс настойчиво твердил Мона – Маха, Маха – Мона. Это были мировые девчонки. Одна быстрая с тёмными волнистыми волосами, и что более всего поражало, с голубыми глазами. Когда она вдевала в уши бирюзовые серёжки, то глаза удваивались, утраивались – они как бы жили отдельно от неё, как прикол неземной красавицы.
Вторая, ярко выраженная блондинка с лёгкими веснушками на «египетском» носу, медлительно-грациозная, смотревшая прямо в глаза собеседнику, создавала впечатление, что какая-то туманность космоса затягивает и не отпускает. Она, насладившись гипнотическим эффектом, улыбалась мягкой застенчивой улыбкой, и сразу пропадали неловкость и холодность неприступности. Валентин, созерцая их на пляже, они ему (и не только ему) очень нравились, заворожённый чайными телами процедил: «Обожжённые Маха и Мона!»
Мы приступили к занятиям в первых числах октября, летний загар уже сошёл, но когда говорили об этой паре, то называли Маха и Мона, иногда Махмоня. Сблизиться на уборке винограда не удалось, потому что они всегда были окружены толпой помощников, активистов и прирождённых ловеласов, но сами не выделяли никого, сохраняя со всеми ровные отношения.
Мне нравилась Мона, Валентин и Шурик иногда посмеивались надо мной, и даже предлагали себя в сводни, но я не соглашался, упрямо твердя им в ответ:
-Судьба сама распорядиться.
На самом деле я страшно стеснялся. Мне казалось, что меня оборвут, осмеют, ославят: в молодости трудно терпеть поражения. Во время учёбы, видеть Мону удавалось только на лекциях.
Вагон медленно качало, воспоминания роились в моей голове, прокручивая быстрой съёмкой года и десятилетия. И всё-таки один шанс у меня был.
Мы сидим на химии красивая и эффектная доцент «Калевала» читает лекцию (прозвище она получила потому, что на перекличках повторяла речитативом «появись-покажись», знатоки утверждали, что это чухонский эпос). Валентности, ионы, катионы жили по законам известным только преподавателю, на химии студентов всегда было много, нашей троице: Валентину, Шурику и мне Калевала нравилась как женщина и как преподаватель. Её лекция – театр одного актёра, длилась уже минут десять. Неожиданно открывается дверь, входит Мона без Махи. Невероятно! Отдельно, в стенах института, они не существовали.
Стол, за которым сидел я и Валентин, был у двери. Калевала опоздавших не пускала, и если кто и опаздывал, то на посещение не нарывался – все замерли, лектор остановилась, не дописав формулу.
– Объясните ваше опоздание!
Мона невозмутимо молвила
– Так сложились обстоятельства.
Преподаватель медлила с приговором. Она обвела взглядом аудиторию, мест не было. Тогда она с саркастической гордостью произнесла:
– Я уважаю ваши обстоятельства, соблаговолите присесть?!
Наш стол был особенный, его называли «на троих», чаще всего так и было, но в тот день Шурик не пришел. Я сидел у стены и замер. Валентин встал и громко сказал.
– У нас есть место.
Калевала с гневным интересом глянула в нашу сторону, но разрешила:
– Если молодые люди так любезны, милости просим сударыня.
Старомодный язык, ирония, некоторое сожаление, что пришлось отступить от правил, звучали в её голосе, но я уже ничего не слышал.
Мона села между нами, тонкий, завораживающий аромат юной женщины, лишил меня слуха, голоса и соображения. Пришёл в себя я от шёпота, мне что-то говорила Мона. Долго не мог понять, чего от меня хотят, пока Валентин не «прокричал», что будем играть в стихи. Я упирался: не умею, у меня рифмофобия, но они научили: первую строку пишет она, далее Валентин, потом я – поехали.
В это время классная дама подняла меня и Мону и начала отчитывать, скандально укоряя девушку, что она отвлекает молодых людей от химии. Я пытался оправдываться, но раздался беззвучный крик.
– Молчать!
Я проснулся, солнечные лучи разрисовали потолок вагона радугой жёлто-розовых оттенков, радио вещало, что наш поезд прибывает в столицу Кубани. Лёгкое сожаление, что молодость ушла, шевельнулось в глубине души, но пришло время выходить.
Город встретил меня приветливо, сентябрьское утро пахнуло прохладной свежестью, коридором обступили таксисты, ехать никуда не хотелось, они поняли и отстали. Привокзальная площадь кричала, предлагая пиццу, жаренные пирожки и чебуреки, ничем не отличаясь от других вокзалов.
Красивые башенные часы показывали 10 наша «стрелка» в 14. Я чувствовал, как погружаюсь в состояние сладкого юношеского покоя, когда экзамены сданы, а впереди каникулы. Я пошёл той самой дорогой, что и много лет назад, когда приехал сдавать документы в Политехнический институт. Город явно выигрывал перед прошлым, обновление чувствовалось во всём, но не раздражало навязчивостью и нахальством. Краснодар был всё тем же, приспособленным для пешеходов, городом, когда с одной стороны улицы видно выражение лица человека стоящего на противоположной стороне, этим он мне и запомнился уютный, зелёный, родной. Сероватое здание альма-матер привычно утопало в зелени, центральная улица города напоминала аккуратно ухоженный лес. Длинные, реликтовые седалища с чугунными перилами исчезли, появились изящные скамеечки, на которых беседовали студенческие пары. Статуя Шурика, заглядывающего в конспект к Лидочке, привлекла моё внимание. Шутливое воплощение в бронзе торопливой подготовки к экзамену вызвало улыбку и одобрение. Справа от центрального входа появился Ломоносов. Время летело ненавязчиво медленно, но вскоре появились первые однокашники: приветствия, впечатления, седина, полнота, фотографии детей и даже внуков.
Мои достижения в семейной жизни и обществе были оценены на “хорошо”, но на душе заскребли кошки оттого, что семейная жизнь завершилась, дети повзрослели, с женой расстались по согласованию сторон.
Неожиданно появилась Калевала, я удивился и подошёл.
– Нина Степановна, здравствуйте! И вы с нами, какими судьбами? – обратился я, удивляясь, что вспомнил её имя отчество.
– Да вот молодой человек разыскал меня, – показала она на Валентина. – И я ему за это благодарна, приятно студенческого эликсира выпить.
– А мне кажется, что вареников вкуснее, чем у вас, я никогда не ел, – польстил Валентин.
– Вы пришли спозаранку, на завтрак попали, – весело продолжила Калевала.
– Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, – отметил я.
Появилась Маха: живая, заводная и привлекательная, Валентин, как опытный полковой жеребец, подключил её к основной группе, она не противилась и загорцевала, как на параде.
Выяснилась вековая тайна горчичников, оказалось, что это проделки Махи и Валентина, но он молчал столько лет – настоящий товарищ. Моны не было, спросить о ней у кого-нибудь не хватало духу, не хотелось терять надежду – вдруг всё-таки придёт. Желание встречи перехватывало дыхание тоской и тревогой, струйка надежды неумолимо пересыхала.
Она появилась уже в кафе, успела на аукцион, торги были в разгаре, продавали мой горчичник, покупатель уже потирал руки. Мона мгновенно перекупила лот за приличную сумму, лукаво посмотрела на меня, достала из сумочки желтоватый листок бумаги и объявила:
– Продаётся неопубликованный рукописный подлинник стихотворения Бориса Пастернака, записанный его почитателями, на химии. Мона начала читать: – Мело весь месяц в феврале,
Это было стихотворение, которое мы писали много лет назад. Вспомнилось, что эту строку написала она, далее Валентин.
– И то и дело
Пришла моя очередь:
– Свеклу копали во дворе…
Мона:
– Свеча горела.
Валентин:
– На свечку дуло из угла.
Я:
– Водки хотелось!
Мона:
– Вздымал, как ангел, два крыла…
В этот момент Валентин засуетился, и она подсунула листочек мне.
Я:
– Нам не терпелось.
Мона:
– И падали два башмачка…
Валентин удивительно быстро:
– Со стуком на пол.
Я завершил:
Мы обошлись без ночника
И сели на кол.
Всё воскресло в памяти. Мона смеялась задорно, весело, взахлёб на протяжении всей лекции, как мне казалось, без причины. Хотя вру, мне мнилось, что её поразили мои ямбы и октавы. Так всё это началось и очень быстро закончилось, ибо на другой день Валентин со словами:
– Эх ты дрёма, на почитай, – сунул мне почти самиздатовскую книжицу Пастернака. Я спокойно читал её, но до стихотворения «Зимняя ночь»: обида, унижение и недостаток эрудиции душили меня до слёз. Валентина хлебом не корми, дай порисоваться…
– Почему он не сказал, что это Пастернак?
Мне моё невежество казалось трагедией, не знать такого писателя, в то время он был на устах. С Валентином мы не разговаривали почти два месяца. Он сам подошёл ко мне с извинениями.
А что Мона? Я избегал её, она перед распределением, скоропостижно вышла замуж за одногруппника Т, и они уехали далеко на восток. Я осмотрелся, Т на нашей тусовке не было.
– Триста рублей три! – прокричала Мона и призывно посмотрела на меня.
– Одна тысяча рублей! – выкрикнул я истошно.
– Продано, – задорно подхватила она.
– Сумасшедший миллионер, – прохрипел Шурик.
– Я объявляю торги недействительными! Они сговорились. Ты, что новый русский? – Валентин был серьёзен.
– Новый адыгейский, – молвил я вызывающе.
Мона-Ира отдала мне листок, мы почему – то обнялись и расцеловались. Всем сразу стало скучно, аукционист объявил следующий лот, покупатели кинулись за дешёвым антиквариатом. Про нас просто забыли, мы танцевали вновь и вновь, и мне казалось, что судьба даёт мне ещё один шанс.
Расспрашивать не хотелось ни о чём.
Войдите, чтобы оставить комментарий