Самолёт тряхнуло первый раз где-то над Уралом. Несильно. Он привычно сжал подлокотник, проверил ремень и посмотрел на стюардессу. Та шла по проходу с равнодушным лицом человека, которого это не касается.
— Значит, всё в порядке, — подумал он.
Потом тряхнуло ещё раз. Сильнее. Стакан с водой на откидном столике качнулся и замер. Он убрал стакан, закрыл ноутбук и сложил руки на коленях.
Огляделся. Сосед справа спал — голова откинута, рот чуть приоткрыт, полная невозмутимость человека, которому всё равно где спать. Кто-то впереди вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки. Женщина через одно сиденье слева перекрестилась и зашевелила губами.
— Интересно, о чём она сейчас молится, — подумал он. О детях? О том, чтобы успеть сделать что-то важное? Или просто — о том, чтобы долететь?
Самолёт снова тряхнуло. На этот раз сильнее всего — так, что на секунду пропало ощущение опоры. Он почувствовал, как что-то внутри напряглось — автоматически, как всегда, когда ситуация выходит из-под контроля. Захотелось что-то сделать. Хоть что-нибудь. Но делать было нечего. Он сидел. Самолёт трясло. И это происходило совершенно без его участия.
© Ирина Дуканич-Иоффе
Войдите, чтобы оставить комментарий