«ПЛЫВИ К СВЕТУ»

Плыви к свету

Мой пахнет деревом и ветром. Даже здесь, в этой душной, тесной, трюмной каюте корабля, который качается на волнах, пахнет им, а не ржавчиной и потом, как у остальных. Его аромат — это смесь свежести леса и солёного морского воздуха, который проникает сквозь щели палубы. Я зарываюсь носом в его грубую, слегка замасленную рубаху, и мир вокруг становится безопасным и знакомым, словно этот запах — якорь надежды в океане хаоса. Мы плывём в Америку, туда, где у нас будет дом — уютный, с яблоней во дворе, которая каждую весну будет радовать сахарными плодами. Он обещал мне эту мечту, говорил о ней шёпотом в темноте ночи, чтобы никто не слышал.

Я проснулась внезапно от того, что весь мир словно накренился и начал двигаться странным, неудобным образом. Наша узкая деревянная койка скользнула, и я с глухим ударом приложилась головой о холодную переборку. Вокруг поднялись крики. Они отличались от тех, что звучали раньше — когда ссорились или смеялись. Эти были резкими, пронзительными, почти животными, словно сама пучина взбесилась в ярости. 

— Держись за меня, Анечка. Крепко. Как бурундук за дерево, — слышу его голос — низкий, ровный, полный решимости. Но я понимаю, как сильно внутри него бьётся сердце, это бешеное, быстрое биение под толстой рубахой. Он подхватывает меня за руку, закутывает в свой толстый пиджак, пахнущий деревом и дымом, и мы выскакиваем в коридор. Здесь темно, лишь один коптящийся, мерцающий фонарь бросает пляшущие на стенах тени. Пол уже покрыт водой, ледяной, до щиколотки. Люди под ногами толкаются, кто-то падает, кто-то начинает плакать. Мы — нет. Он двигается вперёд, как могучий упрямый медведь, прокладывая путь локтями, прижимая меня к себе так сильно, что я почти не могу дышать.

— Не смотри туда, просто закрой глаза, — приказывает он. Но мне нельзя отвести взгляд.

Вода поднимается с каждой секундой. Сначала она уже по колено, но быстро растёт, захватывая всё новые пространства, угрожая накрыть нас с головой. Лестница наверх забита людьми, которые кричат слово, которого я не знаю, но они произносят его с надеждой и отчаянием: «Шлюпки!». Папа пытается протиснуться сквозь толпу, но сила толчков отбрасывает нас назад, словно волны во время шторма. Корабль стонет и скрипит, словно живое существо, наклоняясь всё сильнее в сторону. И теперь идти почти невозможно — мы скользим по мокрому, скользкому полу. Вода несёт нас, отводит в сторону. Мы врезаемся в тёмный боковой коридор, пустой и холодный, где нет ни души, лишь вой ветра и рев воды за тонкими стенами.

Останавливаемся у круглого окна — иллюминатора, который теперь разбит. Скрестить взгляд с ночью — это словно смотреть в бездну. За разбитым стеклом видна сплошная чёрная стена ночи, на которую с ревом накатываются белоснежные клыки пены и брызги. Пронзительный ветер холодит лицо, бьёт ледяными каплями, словно пытаясь вырвать дыхание.

— Пап, так холодно, — рыдаю я, наконец не в силах больше сдерживать слёзы. Страх и отчаяние сковывают меня.

Он аккуратно ставит меня на ноги, прижимает к стене из холодного металла и смотрит в мои растерзанные слёзы. Его глаза в темноте — словно две глубокие чёрные пропасти. Он кладёт на мою ладонь что-то тяжёлое и холодное — его старинные часы на цепочке, которые он всегда носил. Эти часы были для него чем-то особенным, связывающим с прошлым и с надеждой.

— Держи. Это самое крепкое, что у меня есть. Они не утонут, — шепчет он.

Он снимает с меня свой пиджак, оставляя меня дрожать в тонком платьице. Затем, как будто сознательно облегчая себе груз, разрывает с себя рубаху, свитер и все тяжёлые слои одежды, оставаясь лишь в нижней рубахе. Его бледное тело светится в холодном свете иллюминатора.

— Папа, пожалуйста, что ты делаешь? — голос мой едва слышим, почти писк, который тут же срывает ударивший в лицо ветер.

Он молчит. Обнимает меня в последний раз, так крепко, что я слышу, как хрустят мои ребра от напряжения объятий. Его губы слегка касаются моей макушки, а в голосе слышится тихая молитва и неизбывная любовь:

— Помнишь нашу речку, за мельницей? Как ты училась плавать? Ты медленно перебирала ногами, а я держал тебя под животом.

Я киваю, всхлипывая от слёз и ужасного холода. Он продолжает:

— Вот и сейчас… плыви. Точно так же.

Он разжимает объятия. Подхватывает меня под мышки и осторожно подносит к этому безжалостному чёрному отверстию разбитого окна. Чёрная ночь, ревущая стихия и ледяное горло пропасти зовут меня в себя.

Всё во мне обрывается. В голове крутится одно — нет, нет, нет! Нет, папа, не бросай меня! Я обещаю быть хорошей, тихой, не доставлять тревог.

Я хватаюсь за его шею, въедаюсь ногтями, но пытаться удержать его бесполезно: пальцы, которые ласково строгали дерево в мастерской, теперь стали железными. Он отрывает мои руки.

— Плыви, Аня! — кричит он, — Плыви к свету! Смотри! К СВЕТУ!

Без пощады толкает меня в чёрную бездну ледяной воды. Острая рама царапает бока, и я падаю вниз, в ледяной мрак.

Слышится только одно — исчезновение всего: звуков, света, мыслей. Есть лишь всепоглощающий и сокрушающий холод. Он жжёт сильнее огня, вода проникает в рот, нос, уши. Голова кружится, я кручусь в бешеной стихии, я тону.

Но вдруг сквозь сплошной мрак появляется ЕГО лицо — в том самом маленьком круглом окне, которое теперь кажется монетой в океане ночи. Он кричит, но я слышу лишь одно — слово, повторяющееся в такт его замирающему сердцу:

«Плыви… к… свету…»

Силы инстинкта заставляют меня забросить руки вперёд. Я барахтаюсь, хотя не умею плавать. Но я делаю это. Потому что он кричит. Потому что он смотрит.

И вот передо мной — свет. Не яркий, как солнце, а мягкий, размытый, словно луна сквозь туман. Луч, скользящий по поверхности воды, словно маяк в бескрайней тьме. Я забываю о ледяном холоде, о боли, о страхе. Во мне остаётся одно желание — доплыть. К свету. Потому что папа сказал.

Я плыву. Руки тянутся, ноги бьют по невидимой толщей воды. Луч находят меня, он слепит глаза, даёт надежду. Впереди слышатся новые крики, чужие крепкие руки хватают меня и тянут на поверхность из ледяной могилы.

Я не плачу. Говорить не могу. Лишь смотрю туда, где когда-то должен был быть наш корабль. Там теперь лишь тёмная рябь и обломки — напоминающие об ужасе той ночи.

И я сжимаю в окоченевшем кулаке его часы — те самые, что он оставил мне. Тик-так. Тик-так. Ритм исчезнувшего сердца.

—

Прошли многие годы. Я так и не завела часы. Их тиканье замолкло, но внутри меня оно звучало каждый день и ночь. Оно звучало оглушительно — с обидой и болью: «Он бросил. Он бросил меня. Он меня бросил».

И лишь спустя четверть века, когда седовласый архивариус положил передо мной пожелтевший лист со списком погибших, это тиканье внутри наконец остановилось. А затем забилось снова. Новым ритмом, ритмом его последнего крика в той ледяной темноте. Ритмом великой мольбы и жертвы.

Он не бросил меня в смерть. Он вытолкнул меня в жизнь. А сам остался в той страшной дыре.

Я прожила долгую жизнь. Любила, рожала детей, сажала яблони в саду, который долго помнил руки моего отца. Я плыла. Плыла сквозь годы, к каждому новому дню, к каждой улыбке внуков, к любви и надежде.

Я всегда плыла к свету.

А в самые тихие ночи, когда за окном темно, и город засыпает, я подхожу к стеклу. И вижу не своё отражение, а его лицо — измученное, любящее, полное бесконечной жертвы.

И шёпотом, который слышу только я, говорю в темноту:

«Я доплыла, папа. Я всё ещё плыву».

Астрахань Россия 🇷🇺 2019 г.

Фёдор Ром…