«Попутчик»

В процессе
Часть 1 из 1 Открыть серию
Содержание
  1. 1. Попутчик
Попутчик

Попутчик

Глава первая

Поезд шёл на восток третьи сутки, и всё это время за окном стояла одна и та же картина: снег, редкие чёрные ели, снег, снова ели, и снова снег. Временами мелькали полустанки — дощатые платформы, фонарь на столбе, фигура в тулупе с флажком, — и снова ничего. Инженер Павел Ильич Верещагин давно перестал смотреть в окно. Он лежал на нижней полке, закинув руки за голову, и слушал, как стучат колёса.

Стук был неровный. На стыках — двойной удар, потом пауза, потом опять двойной. Павел Ильич машинально считал: раз-два, пауза, раз-два. Так он насчитал уже, наверное, тысяч десять этих пар и сбился. Брат умер в четверг. Телеграмму он получил в пятницу утром, на службе, и до обеда не мог заставить себя вскрыть конверт — вертел его в руках, читал адрес, будто надеялся, что там ошибка. Не ошибка. «Скоропостижно скончался Николай Ильич Верещагин. Похороны в воскресенье. Тётя Варя».

Тётя Варя. Отцова сестра, которая вырастила их обоих после того, как мать ушла, а отец запил. Павел Ильич десять лет не видел ни брата, ни её. Десять лет — с той зимы, когда Николай занял у него триста рублей и не вернул, а на вопрос, куда делись деньги, ответил: «Тебе не понравится». Тогда Павел Ильич сказал: «Тогда и не рассказывай». И с тех пор они не разговаривали. Не ссорились — просто перестали. Как перестают ходить в комнату, где стоит сломанный шкаф: вроде и не мешает, а дверь закрыта.

Купе было на двоих. Второе место пустовало до самой Вятки — там, на станции, в дверь постучали, и в проёме появился старик.

— Дозволите?

Павел Ильич приподнялся на локте.

Старик был высокий, сухой, в старом пальто с каракулевым воротником, который местами вытерся до кожи. В руках — саквояж, перетянутый ремнём, и трость с костяной ручкой. Лицо длинное, скуластое, а глаза — светлые, почти прозрачные, и смотрели они так, будто старик уже знал про Павла Ильича что-то, чего тот сам о себе не знал.

— Проходите, — сказал Павел Ильич и сел, освобождая проход.

Старик вошёл, поставил саквояж под сиденье, трость прислонил к стене и сел напротив. Снял шапку — седые волосы, коротко стриженные, — положил её на колени и посмотрел в окно. За окном снова был снег.

— Далеко едете? — спросил Павел Ильич, чтобы не молчать.

— В Киров, — сказал старик. — То есть в Вятку. По-старому — Вятка. Я всё время путаю, как теперь называть.

— Я тоже до Кирова.

— Знаю.

Павел Ильич посмотрел на него. Старик не отвёл взгляда, только чуть склонил голову — дескать, что ж тут удивительного.

— Откуда знаете?

— Билет видел. На столике лежал. — Старик кивнул на столик у окна, где действительно лежал билет Павла Ильича, придавленный стаканом в подстаканнике.

Павел Ильич усмехнулся. Нервы, подумал он. Просто нервы.

— На похороны еду, — сказал он вдруг. Сам не понял, зачем сказал. — К брату.

Старик кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— К Николаю Ильичу?

В купе стало тихо. Даже колёса будто притихли.

Павел Ильич выпрямился.

— Вы его знали?

— Знал.

— Откуда?

Старик достал из кармана платок, вытер нос — медленно, обстоятельно, — убрал платок обратно.

— Мы с ним вместе работали. В управлении. Он в отделе путей сообщения, я в архивном. Только я уж лет восемь как на пенсии. А он всё тянул.

Павел Ильич молчал. Он не знал, что брат работал в управлении. Он вообще не знал, где брат работал последние десять лет. Знал только, что тот переехал в Киров, женился, потом развёлся. Слухи доходили через тётю Варю, но тётя Варя писала редко и скупо.

— Он часто про вас вспоминал, — сказал старик.

— Про меня?

— Про вас. Говорил: есть, мол, брат, инженер, в Москве. Умный. В гору идёт. — Старик помолчал. — Он вами гордился.

Павел Ильич хотел сказать что-нибудь резкое — что, мол, гордиться заочно легко, что десять лет — это не десять дней, что можно было и написать, — но не сказал. Старик смотрел на него спокойно, без укора, и от этого спокойствия Павлу Ильичу стало не по себе.

— А вы, простите, как его знали? — спросил он. — По службе?

— По службе, — сказал старик. — И не только.

Он замолчал и больше ничего не добавил. Павел Ильич ждал. Колёса стучали: раз-два, пауза, раз-два.

— Вы ужинать будете? — спросил старик неожиданно. — У меня с собой пироги. Тёща пекла. То есть не тёща — жена печёт. Кулебяка с рыбой. Холодная, правда.

— Спасибо, — сказал Павел Ильич. — Не хочется.

— Зря. В дороге надо есть. Дорога — она силы забирает.

Он достал из саквояжа свёрток в газете, развернул. Пахнуло рыбой, лавровым листом, тестом. Кулебяка была большая, румяная, с надрезом посередине, из которого выглядывал кусок лосося.

— Угощайтесь, — сказал старик и отрезал ножом — своим, складным, с костяной ручкой, как у трости, — большой ломоть. Протянул Павлу Ильичу на газете.

Павел Ильич взял. Откусил. Тесто было слоёное, рассыпчатое, рыба — сочная, с легкой кислинкой от лимона. Он вдруг понял, что не ел с самого утра.

— Хороша, — сказал он с набитым ртом.

— Жена умеет, — сказал старик. — Она у меня из-под Вологды. Там все так пекут. — Он отрезал себе, сел ровно, положил газету на колени и начал есть — аккуратно, не спеша, будто выполнял важное дело.

Ели молча. За окном стемнело. В коридоре прошёл проводник, звякнул стаканами.

— Николай Ильич в последний месяц странный был, — сказал вдруг старик, прожевав. — Ходил как в воду опущенный. Я его спрашиваю: что, мол, Николай Ильич, неладно что? А он мне: «Ладно, Иван Фёдорович, всё ладно. Только вот письмо написать надо, а руки не поднимаются».

— Письмо? Кому?

— Не сказал. — Старик посмотрел на Павла Ильича. — А вы, стало быть, на похороны. А письмо его не читали?

— Какое письмо?

— Обыкновенное. Бумажное. Он его при мне в конверт запечатывал. Сургучом. У нас в архиве сургуч есть, старый, ещё с войны. Он взял кусочек, растопил над свечкой. Говорит: «Чтобы не распечатали раньше времени». Я спрашиваю: а когда время? А он: «Когда меня не станет».

Павел Ильич положил недоеденный кусок на газету.

— И кому он его адресовал?

— Этого не знаю. — Старик покачал головой. — Он адрес написал, а мне не показал. Только сказал: «Отдашь, Иван Фёдорович, когда приедет. Сам отдашь, из рук в руки. Он поймёт».

— Кто приедет?

— А вот это, — старик улыбнулся, и улыбка у него была странная, будто он извинялся за что-то, — он не сказал. «Сам узнаешь», говорит.

Колёса стучали. Павел Ильич смотрел на старика и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не страх, а что-то другое, похожее на холод в пальцах, когда стоишь на перроне и ждёшь поезда, которого нет в расписании.

— Иван Фёдорович, — сказал он медленно. — А вы сейчас это письмо с собой везёте?

Старик не ответил. Он завернул остатки кулебяки в газету, убрал в саквояж, вытер нож о платок и положил его в карман. Потом посмотрел на Павла Ильича — прямо, спокойно.

— В том-то и дело, — сказал он, — что не везу. Я его ещё в Вятке оставил. В надёжном месте. — Он помолчал. — А ключ от того места — вот он.

Он достал из жилетного кармана маленький медный ключик на шнурке и положил на столик между ними.

— Это вы мне? — спросил Павел Ильич.

— Пока нет, — сказал старик. — Пока — просто показываю. Чтобы вы знали: есть ключ. Есть замок. И есть письмо. А утром, когда приедем, я вам скажу, где искать. И вы решите сами — брать или не брать.

Павел Ильич смотрел на ключик. Медный, потускневший, с бороздками на головке — такие делают для шкатулок или для маленьких амбарных замков.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он. — Вы меня не знаете. Вы знали брата. А меня — нет. Может, я и читать-то это письмо не захочу.

— Захотите, — сказал старик просто. — Вы же на похороны едете. А на похороны едут не только прощаться. На похороны едут ещё и спрашивать. — Он взял ключик, спрятал обратно в жилет. — Всю жизнь одно и то же: человек мёртв, а вопросы остались. И ответы — вот они, в конверте с сургучом. Только конверт-то не вскрыт. И вскрывать его кому-то надо.

Он зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Я, пожалуй, лягу, — сказал он. — С вашего позволения. Утром в семь прибываем. Проводник разбудит.

Он снял пальто, аккуратно сложил его, положил под голову вместо подушки, лёг на верхнюю полку — легко, по-молодому, будто ему было не семьдесят с лишним, а сорок, — и через минуту уже спал. Или делал вид, что спит.

Павел Ильич сидел внизу и смотрел на медный подстаканник, в котором дрожал чай. За окном было черно, только изредка проплывали огни — далёкие, одинокие, будто кто-то в темноте зажигал спички и тут же гасил.

Он подумал: а ведь я даже не знаю его фамилии. Иван Фёдорович — и всё. И тут же вспомнил, что старик не назвал фамилию ни разу. И что сам Павел Ильич не представился.

Он лёг. Верхняя полка скрипнула. Старик не шевелился.

Колёса стучали: раз-два, пауза, раз-два.

Павел Ильич закрыл глаза и попытался вспомнить лицо брата. И не смог. Помнил голос — низкий, с хрипотцой, — помнил, как тот смеялся, запрокинув голову. Помнил, как он стоял в дверях в ту зиму, в пальто нараспашку, без шапки, и говорил: «Пашка, ну дай триста. Верну через месяц». А лицо — не помнил. Будто стёрлось.

Он заснул под утро, когда за окном уже посерело. И снилось ему, что он идёт по длинному коридору, а в конце — дверь, и в двери — замок, и он знает, что ключ у него в кармане, и что дверь эту он не откроет, пока не вспомнит, зачем пришёл.

Глава вторая

Разбудил его проводник — стучал в дверь и говорил: «Киров через полчаса». Павел Ильич сел, протёр глаза. Верхняя полка была пуста. Старик ушёл.

Павел Ильич встал, посмотрел на столик. Ни ключика, ни записки, ни кулебяки — только стакан в подстаканнике и его собственный билет. И фотография.

Он не сразу понял, что это фотография. Маленькая, квадратная, с белым полем — такие делали до войны, в ателье. На ней был снят молодой человек в гимназической форме, с чуть косой улыбкой и упрямым подбородком. Павел Ильич узнал его не сразу. Это был он сам. Только очень молодой — лет семнадцать, не больше. Гимназия, выпускной класс.

Он перевернул фотографию. На обороте, химическим карандашом, было написано одно слово: «Помнишь?»

Павел Ильич сел обратно на полку. В коридоре ходили люди, кто-то тащил чемодан, кто-то спрашивал у проводника, долго ли до стоянки. За окном уже был город — крыши, трубы, дым из печных труб, серое небо.

Он смотрел на фотографию и вспоминал.

Тогда, в выпускном классе, он увлекался фотографией. У отца был старый «Кодак», и Павел Ильич снимал всё подряд: улицы, собак, товарищей. Николай тогда учился на два класса младше, и Павел Ильич снимал и его — украдкой, потому что Николай стеснялся. Однажды он снял брата у окна, в профиль, с книгой в руках. Плёнку отдал в ателье. А когда пришёл заказывать снимки, мастер сказал: «Барин, у вас тут одна пластинка бракованная. Всё смазано». Павел Ильич посмотрел — и правда, смазано. Он тогда расстроился и выбросил бракованную пластинку. И только теперь, глядя на эту фотографию — свою собственную, гимназическую, — он понял, что это и была та самая пластинка. Только не бракованная. Просто мастер перепутал.

Он не помнил, чтобы дарил брату эту фотографию. Но, видимо, дарил. Или Николай сам взял.

Поезд замедлил ход. За окном проплыла водонапорная башня, потом забор, потом платформа. Павел Ильич сунул фотографию в карман и стал собирать вещи. Чемодан у него был один — старый, отцовский, с медными углами. Он защёлкнул замки, надел пальто, шапку, вышел в коридор.

На перроне было холодно. Пар изо рта, снег под ногами — не белый, а какой-то серый, утоптанный. Встречающих было мало. Павел Ильич постоял минуту, огляделся. Тётя Варя обещала, что кто-нибудь встретит. Но никого не было. И тут он увидел старика.

Иван Фёдорович стоял у выхода с перрона, у чугунных ворот, и разговаривал с носильщиком. На нём было то же пальто, та же шапка, та же трость. Он будто и не уходил из поезда — просто перешёл с одного места на другое.

Павел Ильич подошёл.

— Иван Фёдорович.

Старик обернулся. Посмотрел на него, прищурившись, будто не узнал. Потом улыбнулся.

— А, Павел Ильич. Добрались.

— Вы куда пропали? Я проснулся — вас нет.

— Так я раньше вышел. На первой стрелке. Мне же не на вокзал, мне в сторону. — Он кивнул на город. — А вы чего стоите? Вас, поди, встречают.

— Никто не встречает.

— Как никто? — Старик удивился. — А я думал, Варвара Ильинична…

— Она, наверное, на квартире. Я адрес знаю.

— Ну и ступайте. — Старик посторонился. — Ступайте, ступайте. Похороны в два. Успеете.

Павел Ильич не двинулся с места.

— Иван Фёдорович. Вы сказали — ключ. И письмо.

— Сказал.

— Где искать?

Старик посмотрел на него долгим взглядом. Потом полез в жилетный карман, достал ключик. Но не отдал. Просто держал в руке, на ладони.

— Вы в архиве нашем были когда-нибудь? — спросил он.

— Нет.

— А дом на углу Московской и Преображенской знаете?

— Не знаю. Я в этом городе первый раз.

— Найдёте. — Старик сжал ключик в кулаке. — Дом старый, купеческий, с мезонином. Внизу — аптека, а наверху — архив. Только архив теперь закрыт. Его ещё в прошлом году закрыли, бумаги вывезли. Но дверь осталась. И замок остался. И ещё одна дверь — внутренняя, в подсобку. Вот от неё-то ключ.

— И что в подсобке?

— Шкаф. В шкафу — ящик. В ящике — конверт с сургучом. — Старик помолчал. — Вы, главное, не откладывайте. После похорон сразу идите. Пока не стемнело. Там крыльцо скользкое.

Он разжал кулак и протянул ключик Павлу Ильичу.

Павел Ильич взял. Ключик был холодный, тяжёлый — не такой лёгкий, как показалось в купе.

— А вы? — спросил он. — Вы там будете?

— Может, и буду, — сказал старик. — А может, и нет. Я человек старый. Мне в архив нельзя. У меня с архивом свои счёты.

— Какие счёты?

— Долгие, — сказал старик и усмехнулся. — Всё, Павел Ильич. Идите. Вон уже извозчик освободился. — Он кивнул на пролётку у вокзала. — И вот ещё что.

— Да?

— Письмо то не мне адресовано. И не вам, может, тоже. Но вскрыть его надо кому-то. Так что — вскрывайте. Не бойтесь.

Он повернулся и пошёл — быстро, не по-стариковски, стуча тростью по утоптанному снегу. Павел Ильич смотрел ему вслед. У самых ворот старик остановился, обернулся.

— Павел Ильич! — крикнул он. — А брат ваш что, так и не написал вам?

— Нет.

— И вы не написали?

— Нет.

Старик покачал головой — медленно, будто сожалея о чём-то, — и вышел за ворота.

Павел Ильич постоял ещё немного. Потом сунул ключик в карман, подошёл к извозчику.

— На Преображенскую, — сказал он. — К дому Варвары Ильиничны Верещагиной.

— Знаю, — сказал извозчик. — Это что у старого кладбища, деревянный?

— Не знаю.

— Деревянный, — сказал извозчик уверенно. — Там, поди, уже все собрались. Вчера ещё приехали. Из Казани.

Он дёрнул вожжами. Лошадь тронула. Павел Ильич сел в пролётку, поднял воротник. Снег шёл мелкий, злой, колючий. И всю дорогу до кладбища — всю дорогу, пока они тащились по кривым кировским улицам, мимо лавок, церквей, заборов, — Павел Ильич думал о том, что брат написал ему письмо. Написал — и не отправил. И что это письмо сейчас лежит в шкафу в запертой подсобке, и что ключ от подсобки — у него в кармане.

И что после похорон он туда пойдёт. Обязательно пойдёт. Даже если придётся лезть через забор.

Он не знал, что там, в этом письме. Но почему-то был уверен: если он его прочтёт, то узнает про брата что-то такое, чего не знали ни тётя Варя, ни жена его бывшая, ни сослуживцы. Что-то, что Николай берёг десять лет. И что теперь — хотел отдать ему.

Колёса стучали в голове: раз-два, пауза, раз-два.

Продолжение следует.

    6+
    Поделиться

    Похожие по жанру

    Повесть

    Ладный свет

    Пляски в Моске«Эту историю просто не расскажешь, потому что всё в ней немыслимо. И слушатели сразу сочтут тебя за болтуна или скверного…
    Vladimir Veis Vladimir Veis 15.11.2026
    1 1
    Повесть

    ОТТЕПЕЛЬ

    ОТТЕПЕЛЬ А. Р. ГУБИН Литературная пьеса Психологическая и социальная драма   Действие первое. Детство, которое не закончилось Психологическая и социальная драма.  …
    AGubin14 AGubin14 16.11.2026
    Повесть

    Могила Марины Цветаевой в Елабуге.

    8 октября 2024 года, на 22 Цветаевском костре в Елабуге была обнародована информация о том, как была найдена подлинная могила М.И. Цветаевой.…
    Повесть

    Похождения Гобби. MINECRAFT STORY.Часть 1.

    Темнело. Ночь пришла незаметно для маленького жителя. Заигравшись с другом, он с ужасом смотрел на уходящее в закат солнце. Его друг ушел…
    faerflex faerflex 08.11.2026
    1 1
    Повесть

    Жизнь Вороны

    Глава 1. ДетствоПервые моменты жизни я плохо помню. Я думаю, что подобное никто не помнит. Это было давно, что я могу сказать…
    Повесть

    Мистер Барни и его Смерть

        «МИСТЕР БАРНИ И ЕГО СМЕРТЬ»   (Черная комедия с элементами сюрреализма и кровавого психологического триллера)       Пролог: Человек,…
    1

    Ещё от автора

    Рассказ

    Ежедневник

    Ежедневник   Курочкин не любил осень. Не из-за слякоти или темноты — к темноте он привык, она помогала сосредоточиться. Он не любил…
    Рассказ

    Один день без телефонов.

    Один день без телефонов.   В пятницу на последнем уроке классный руководитель, Ирина Павловна, сделала объявление, от которого класс застонал в один…
    Лирика пейзажная

    Родная сторона.

    Родная сторона
    За околицей берёзы
    В белом инее стоят,
    И морозные,
    Лирика пейзажная

    Осень 🍁

    Осень — рыжая царица,
    Золотая мастерица.
    В парках,
    скверах и лесах

    Войдите, чтобы оставить комментарий

    Войти

    Зарегистрироваться

    Сбросить пароль

    Пожалуйста, введите ваше имя пользователя или эл. адрес, вы получите письмо со ссылкой для сброса пароля.

    Поддержать Смыслы