Ежедневник
Курочкин не любил осень. Не из-за слякоти или темноты — к темноте он привык, она помогала сосредоточиться. Он не любил осень за то, что она делала людей разговорчивее. Начинались дожди, все лезли в помещения, садились друг напротив друга и начинали говорить. Про урожай, про давление, про то, что раньше было лучше. Курочкин слушал и кивал, а сам считал в уме: сколько ещё минут до конца рабочего дня, сколько шагов до машины, сколько страниц протокола осталось заполнить.
В то утро ему позвонила главбух управляющей компании «Заозёрская». Женщина по имени Валентина, голос как из жестяного ведра.
— Семён Аркадьевич, у нас тут это. Нина Павловна не вышла. Третий день.
— Заболела?
— Не знаю. Телефон недоступен. Дома никто не открывает. Мы бы не беспокоились, но она такая… — Валентина помолчала, подбирая слово. — Ответственная. Если бы заболела, позвонила бы.
Курочкин записал: «Тихонова Н.П., 48 лет, бухгалтер. Не выходит на связь 3 дня». Подчеркнул «3 дня» дважды. Он любил подчёркивать.
В управляющей компании пахло мокрыми куртками и растворимым кофе. Валентина оказалась крупной женщиной с короткой стрижкой и глазами человека, который всё про всех знает, но делает вид, что нет. В углу сидела молоденькая Оля и смотрела на Курочкина так, будто он пришёл арестовывать всех.
— Нина Павловна у нас с самого открытия, — говорила Валентина, разливая кофе в чашки с трещинами. — Восемь лет. Ни разу не опоздала. Ни разу! Представляете?
Курочкин представил. Он сам не опаздывал уже двадцать шесть лет. Однажды в девяносто четвёртом застрял в лифте на семь минут — до сих пор помнил.
— А что она за человек?
Валентина посмотрела на него как на человека, который спросил, зачем нужна вода.
— Обычная. Тихая. Не пьёт, не курит, не сплетничает. Работает и работает. У неё даже ежедневник есть, она туда всё записывает. Прикиньте? В наше время.
— Ежедневник?
— Ага. Такой, знаете, с датами. Она туда всё-всё. Даже «купить хлеб». Смешно, да?
Курочкин не нашёл в этом ничего смешного. Он сам каждый вечер составлял список дел на завтра и вычёркивал пункты. Иногда, если вычеркнуть было нечего, он писал «проверить почту» и вычёркивал. Просто чтобы был порядок.
Он попросил показать рабочий стол Тихоновой. Стол был чистый. Не просто убранный — вылизанный. Карандаши в стакане стояли по росту. Папки лежали ровно, корешок к корешку. На календаре на стене — последний день, обведённый красным, был пятницей. Три дня назад.
— А где её ежедневник?
Валентина пожала плечами.
— С собой, наверное. Она его везде таскает. Как паспорт.
Курочкин записал: «Ежедневник — при себе? Уточнить».
Квартира Тихоновой была в пятиэтажке на окраине, окна во двор с детской площадкой, где качели скрипели даже без ветра. Соседка, баба Зина, открыла дверь сразу, будто ждала.
— А, милиция, — сказала она без удивления. — Нина-то? Уехала она.
— Куда?
— А кто её знает. Может, к сестре. У неё сестра в Кирове, кажется. Или в Кирово-Чепецке. Она говорила как-то. Я не запоминала.
— Когда вы её последний раз видели?
Баба Зина задумалась, глядя на Курочкина с той основательностью, с какой пенсионеры относятся к любым вопросам, даже если ответ им безразличен.
— В пятницу. Она шла с сумкой. С большой. Я ещё подумала: в магазин, что ли? Хотя она всегда с маленькой ходит. А тут большая.
— В какое время?
— Да кто ж его знает. Днём. Может, в два, может, в три.
Курочкин записал: «Пятница, днём, с большой сумкой. Направление?»
— А вы не заметили, она одна была?
— Одна, одна. Кто к ней ходит-то? Она ни с кем не водится. Здоровается — и всё. Тихая.
Курочкин поблагодарил и пошёл к двери Тихоновой. Замок был обычный, не взломанный. Он открыл его своим ключом — Валентина дала. В квартире пахло чистотам и чем-то ещё, неуловимым, вроде сушёных яблок.
Внутри было аккуратно, как на рабочем столе. Диван с подушками, накрытый пледом. На кухне — чашка, вымытая и перевёрнутая на сушилке. Холодильник пустой, только половинка лимона в целлофане. В шкафу — пусто на треть. Вещи висели ровно, но между ними были промежутки, как у человека, который собрал чемодан и не стал перекладывать остальное.
На тумбочке у кровати лежала книга — «Самоучитель итальянского языка». Закладка на седьмой странице. Курочкин полистал: страницы после седьмой были нетронуты. Он записал: «Итальянский — заброшен?» И сам не понял, зачем.
В ящике кухонного стола он нашёл пачку квитанций, перетянутых резинкой. Все оплачены. Все подписаны. Он пролистал: электричество, вода, газ, вывоз мусора. Последняя квитанция — за октябрь. Оплачена десятого. В графе «подпись» — аккуратно, без нажима: «Тихонова».
Он сел на табуретку и посмотрел в окно. Двор был пуст, только качели скрипели. Курочкин достал блокнот и написал: «Версия 1: уехала к сестре. Проверить наличие сестры. Версия 2: уехала одна. Куда? Зачем? Версия 3…»
Он не дописал третью. Вместо этого встал и пошёл в магазин.
Продавщица Люда, женщина с усталыми глазами и руками, которые всё время что-то перебирали — то мелочь, то сигареты, — сказала:
— Нина Павловна? Конечно, знаю. Она каждый день приходит. Ну, приходила. За хлебом.
— За хлебом?
— Ага. За «Кирпичиком». Она только его берёт. Всегда. Утром или днём, но каждый день. Я ещё удивлялась: зачем столько хлеба одной? Он же чёрствеет.
— И в пятницу приходила?
Люда задумалась, перебирая пальцами пачку «Примы».
— В пятницу не было. В четверг была. Я помню, потому что она сказала: «Завтра, наверное, не приду». Я ещё подумала: надо же, в кои-то веки. А она каждый день как по часам.
— А почему не придёт, не сказала?
— Нет. Просто сказала — и всё. Ушла. Я не спрашивала. У нас тут не принято.
Курочкин вышел из магазина и закурил, хотя не курил уже восемь лет. Сигарета была чужой, из пачки, которую он конфисковал у подростков ещё в прошлом месяце. Он забыл её выбросить. Дым был горький, и Курочкин подумал, что зря начал.
Сестры в Кирове не оказалось. Курочкин позвонил в тамошнее отделение, попросил проверить. Через день ему перезвонили: Тихонова Нина Павловна, 1975 года рождения, прописана в Заозёрске, сестра — Тихонова Елена Павловна, умерла в 2016 году. Детей нет. Муж — бывший, Кузнецов Андрей Викторович, уехал в Пензу.
Курочкин сидел в своём кабинете, смотрел на доску с версиями и чувствовал, как внутри что-то скрипит, как те самые качели. Он не любил, когда версии не сходились. Он любил, когда всё было разложено по полочкам. Как у Тихоновой на столе.
Он позвонил в Пензу. Кузнецов ответил после третьего гудка, голос был сонный.
— Андрей Викторович? Курочкин, следственный отдел, Заозёрск. По поводу вашей бывшей жены.
— Нины? А что с ней?
— Вы с ней поддерживали связь?
Пауза. Курочкин услышал, как на том конце зажигают газ — щёлк, щёлк.
— Нет. Лет пять не общались. А что случилось?
— Она пропала.
— В смысле?
— Не выходит на связь, дома нет. Вы не знаете, куда она могла поехать?
Кузнецов помолчал. Потом сказал, и в голосе было что-то такое, что Курочкин не сразу определил — то ли сожаление, то ли раздражение.
— Знаете, она всегда мечтала уехать. Куда-нибудь. В Италию, что ли. Учила итальянский. Я смеялся. Говорил: Нин, ну какая Италия? Ты же бухгалтер. А она говорила: ничего, вот накоплю и уеду. Ну, я и забыл. А она, видимо, не забыла.
— То есть вы думаете, она уехала?
— А что ещё? Не похитили же её. Кому она нужна?
Курочкин хотел сказать, что это не ответ, но не сказал. Записал: «Бывший муж — Пенза. Связь не поддерживает. Италия — мечта?»
Он положил трубку и посмотрел на доску. На ней было три версии, все кривые. Он взял маркер и написал четвёртую: «Уехала сама. Куда?»
Потом стёр. Написал снова: «Проверить кассы. Билеты. Автовокзал».
На автовокзале кассирша, женщина с лицом человека, который видел всё, но ничего не запомнил, сказала:
— Тихонова? Не помню. У нас знаете сколько народу? Сотни.
Курочкин показал фотографию. Кассирша посмотрела, пожала плечами.
— Может, и была. Все на одно лицо.
Но в журнале продаж за пятницу он нашёл: билет до Кирова, 14:40, одна штука. Фамилия не указана, но время совпадало. Курочкин позвонил в Киров, попросил проверить автовокзал. Через два часа ему прислали список пассажиров, купивших билеты из Заозёрска в пятницу. Тихоновой не было. Но был билет до Пензы, купленный в кассе за десять минут до отправления. Наличными. Без фамилии.
Курочкин посмотрел на этот билет и почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло. Как вычеркнутый пункт в ежедневнике.
Он взял отпуск на два дня — впервые за три года — и поехал в Пензу.
Дом на окраине, панелька, облупленный подъезд. Курочкин поднялся на четвёртый этаж и позвонил. Дверь открыла женщина. Не Тихонова. Другая — полная, с крашеными волосами, в халате.
— Вам кого?
— Кузнецова Андрея Викторовича.
— А его нет. Он на работе. А вы кто?
Курочкин показал удостоверение. Женщина посмотрела без испуга, скорее с любопытством.
— А что случилось-то?
— По поводу его бывшей жены. Нины Павловны.
Женщина вдруг улыбнулась.
— А, Нина. Ну, заходите.
В квартире пахло борщом и кошкой. Женщина — её звали Лариса — поставила чайник и села напротив.
— Значит, ищете её? А она у нас была. В пятницу приехала. Поздно. Андрей обалдел, конечно. Я думала, он в обморок упадёт.
— Она здесь?
— Нет. Утром уехала. Куда — не сказала. Но знаете, что странно? Она была… другая.
— В смысле?
— Ну, я её один раз видела, давно. Она тогда такая была… как муха. Серая. А тут приехала — в красном пальто. Представляете? В красном! И сумка большая. И глаза горят. Я ещё подумала: надо же, как человека меняет свобода.
— Она сказала, куда едет?
— Нет. Но она оставила это. — Лариса достала с полки ежедневник. Тот самый. В кожаной обложке, потрёпанный. — Сказала: передайте Андрею. Мол, пусть посмотрит. А он не стал. Сказал: выброси. Я не выбросила.
Курочкин взял ежедневник. Открыл. Страницы были исписаны аккуратным почерком. Каждый день — список. «Позвонить в ЖЭК. Купить хлеб. Проверить отчё��. Купить хлеб. Полить цветы. Купить хлеб».
Он листал. Месяц за месяцем. Год за годом. И везде — вычеркнуто. Все пункты. Кроме одного.
«Купить хлеб» — не вычеркнуто. Ни разу.
Он поднял глаза на Ларису.
— Она всегда так?
— Что?
— Писала «купить хлеб» и не вычёркивала.
Лариса пожала плечами.
— А, это. Она говорила, что это её способ не сойти с ума. Каждый день одно и то же. Как ритуал. Пока есть хлеб — значит, живёшь.
Курочкин закрыл ежедневник. Последняя запись была сделана в пятницу. «Купить хлеб». И всё. Больше ничего.
Он вернулся в Заозёрск вечером. Не поехал домой — поехал в управляющую компанию. Валентина уже ушла, но Оля сидела, что-то печатала.
— А, Семён Аркадьевич. Нашли её?
— Нашёл.
— И что?
— Жива. Здорова. Уехала.
— Куда?
Курочкин посмотрел на неё. Оля была молодая, с наивными глазами и прыщиком на лбу, который она всё время трогала.
— В Италию, — сказал он.
Оля засмеялась. Потом перестала.
— Серьёзно?
— Не знаю. Может, и серьёзно.
Он вышел на улицу. Было холодно, ноябрь, лужи подёрнулись коркой. Курочкин достал свой ежедневник — такой же, кожаный, только чёрный — и открыл на сегодняшней дате. Там было написано: «Проверить отчёт. Позвонить в Пензу. Купить хлеб».
Он посмотрел на эту запись. Потом достал ручку и вычеркнул «Проверить отчёт». Вычеркнул «Позвонить в Пензу». А «Купить хлеб» оставил.
И пошёл в магазин.

Войдите, чтобы оставить комментарий