«Дом куклы.»

Владимир, корреспондент газеты «Чудо рядом», переминался с ноги на ногу перед калиткой. В руках он сжимал новенький, еще пахнущий типографией блокнот и диктофон, который казался ему сейчас невероятно сложным устройством. Это было его первое серьезное задание, и он отчаянно хотел доказать редактору, что его не зря взяли в штат. Тема — полурослики. Владимир читал перед встречей методичку: «Самая маленькая раса в мире», «Психологическая и физическая инфантильность», «Нишевый рынок платного эскорта для любителей тискать детей». Звучало как заголовок для желтой прессы, но за это и платили.

Он нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздался мелодичный звон, похожий на звук музыкальной шкатулки. Калитка со скрипом отворилась сама собой. Владимир шагнул внутрь и замер.

Если бы не номер дома на почтовом ящике, он бы решил, что попал в чей-то сюрреалистичный сон. Вместо обычного двора перед ним раскинулась полноценная детская площадка. Ярко-желтая песочница, пластиковые горки всех цветов радуги, качели-лодочка и даже крошечный домик-беседка. Рядом стояла пустая детская коляска, накрытая кружевной салфеткой от пыли. Воздух пах пластиком, карамелью и чем-то неуловимо стерильным.

— Проходите-проходите! Я вас ждал! — раздался тихий, почти шепчущий голос.

Владимир резко обернулся. Хозяин дома стоял прямо за его спиной, появившись совершенно бесшумно. Он поклонился, но поклон вышел комичным и неловким: настолько пухлым было тело полурослика, что согнуться нормально он физически не мог. Его туловище напоминало огромный шар из плоти, из которого торчали короткие ручки и ножки-колбаски. На круглом лице сияла дежурная улыбка, но глаза оставались настороженными.

Владимира провели в дом. Он почувствовал себя так, будто попал внутрь гигантской коробки с подарками. Все вокруг было невыносимо ярким: ядовито-зеленые стены, оранжевый диван, потолок, расписанный облаками и птицами. Игрушек были сотни. Они лежали горами на полу, свисали с потолка на веревочках, занимали все полки. Плюшевые медведи размером с самого хозяина дома смотрели на гостя стеклянными глазами-пуговицами.

Хозяин дома тяжело опустился на диван. Диван жалобно скрипнул под его весом. На журнальном столике, среди россыпи леденцов в форме зверюшек, Владимир заметил блистеры с таблетками. Судя по всему, это были те самые препараты из медицинских отчетов — стимуляторы аппетита и гормоны.

— Можно начинать интервью? — спросил хозяин дома.

Владимир судорожно щелкнул кнопкой диктофона. Тот пикнул слишком громко.

— Д-да… Конечно. Начнем. Представьтесь для начала, — выпалил он первую фразу из методички, чувствуя себя полным идиотом.

— Я Стан… Станислав. Живу и работаю в этом доме шесть лет. Мне тридцать шесть лет, и я полурослик.

Владимира смутило имя. В его блокноте было записано другое.

— А мне говорили… вас зовут Филя? — ляпнул он и тут же пожалел об этом.

Станислав дернулся, как от удара. Его пухлые щеки слегка побледнели под слоем румянца.

— Филя… Это для клиентов. Для тех, кто приходит играть. Для вас я Станислав. Или Стася, если вам так удобнее.

Он нервно схватил со стола одну из таблеток и ловко закинул её в пасть плюшевому медведю, сидящему рядом на диване. Медведь словно проглотил её.

— Простите… Я не хотел вас обидеть. Я… я просто новичок в этом деле, — пробормотал Владимир, чувствуя, как краснеет сам. — Давайте продолжим?

Станислав кивнул и тяжело вздохнул. Он взял в руки огромную фарфоровую чашку с чаем (размером с ведро), из которой торчали смешные заячьи ушки.

— Хорошо. Следующий вопрос… от читателей газеты, — Владимир откашлялся и заговорил чуть громче обычного, пытаясь придать голосу профессиональную твердость. Он включил диктофон: — Насколько полуросликам тяжело набрать массу? Это же неестественно для вашего организма?

Станислав сделал маленький глоток чая из своей гигантской чашки.

— Сперва очень тяжело. Сердце полурослика маленькое… Ему дико тяжело привыкнуть к такому весу. Оно стучит так быстро… Но потом привыкаешь. Сейчас я даже могу ходить более-менее быстро по дому. Но суставы ног и таз… они уже болят постоянно. Это как носить на себе мешок с цементом двадцать четыре часа в сутки.

Владимир быстро строчил в блокноте, но почерк от волнения стал совершенно неразборчивым.

— И это… временная мера? Вы планируете сбросить вес потом?

Станислав горько усмехнулся.

— Конечно временная. Карьера не будет вечной. Скоро я потеряю такую подвижность из-за веса или просто перестану быть «милым» по их меркам. И тогда меня просто выкинут. Найдут кого-то новенького, более пухлого или более молодого.

В комнате повисла тяжелая тишина. Владимир лихорадочно листал блокнот в поисках следующего вопроса из своего списка «Безопасные темы». Он чувствовал себя ужасно неловко.

— Стася… Станислав… А как пришла идея этого бизнеса? Создание такого дома? — спросил он наконец.

Станислав оживился немного, словно переключился на другой канал.

— Я не хотел контактировать с людьми через витрину магазина или в холодных номерах гостиниц. На моей родине мою расу часто принимали за варваров или шутов гороховых. А мы… мы исторически лучше всего работали с мелкими предметами: часами, механизмами, ювелирными изделиями. Но этот рынок умер с приходом машин.

Он протянул руку Владимиру. Рука была хоть и пышной от жира, но пальцы были невероятно тонкими и длинными, составляя едва ли треть от толщины ладони самого Владимира.

— Видите? Эти руки созданы для точности, а не для того, чтобы их тискали пьяные толстосумы.

Владимир кивнул, делая пометку: «Руки ювелира».

— Читатели хотели знать… как вы относитесь к своему росту? — задал он следующий вопрос из списка.

Станислав кряхтя встал с дивана — это был целый процесс перекатывания массы тела с одной точки на другую — и подошел к дверному проему.

— Смотрите сюда, — сказал он серьезно.

Он поднял руку над головой и коснулся верхнего косяка двери ладонью.

— Я ростом пятьдесят семь сантиметров. Пятьдесят сантиметров — это средний рост для нашей расы. А метр пятьдесят — это уже гигантский рост, редчайший случай. То есть получается… я выше среднего роста среди своих! — он сказал это с такой гордостью маленького человека (во всех смыслах), что Владимир невольно улыбнулся.

Владимиру стало душно от яркости красок и тяжести этого разговора.

— Ладно… Пора заканчивать интервью, — сказал он, захлопывая блокнот так резко, что диктофон подпрыгнул на столе. — Мне редактор выделил всего лишь пару строчек о тебе под рубрикой «Курьезы недели». Ничего личного.

Он ожидал увидеть обиду или злость на лице Станислава, но тот лишь равнодушно пожал плечами:

— Иди. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся.

Владимир вышел из дома с чувством глубокого облегчения и одновременно стыда за свою профессию. Он уже шел к калитке, когда его взгляд упал на качели-лодочку во дворе. Повинуясь внезапному порыву (и желая хоть как-то извиниться за свою грубость), он подошел к ним и сел на одно из сидений.

Качели жалобно скрипнули под его весом обычного человека. Дом отсюда казался игрушечным. Он был выкрашен в нежно-розовый цвет с белой окантовкой и действительно напоминал кукольный домик из сказок Андерсена, только очень грустных сказок.

Владимиру было довольно удивительно слышать ответы полурослика (он все еще путался в именах). В тот же день он написал статью у себя дома на ноутбуке. Первоначальный вариант был честным: про таблетки, про больное сердце, про выброшенных «игрушек». Но утром ему позвонил редактор:

— Володя! Ты что творишь?! У нас рекламодатели отвалятся! Кто захочет читать про больное сердце? Нам нужны милота и курьезы! Перепиши! Убери всю эту чернуху!

Статья вышла через три дня под заголовком «Как живется взрослому ребенку: репортаж из кукольного домика». В ней было написано о том, как милый Филя любит сладкую кашу и играть с плюшевыми мишками в своем ярком домике-площадке для самых маленьких душой людей планеты. О боли в суставах там не было ни слова.

Предысловие от Влада:

Во время прибывания в доме я испытывал. 

Профессиональное волнение и неловкость. С самого начала я чувствовал себя не в своей тарелке. Я судорожно щелкал диктофоном, руки дрожали, а вопросы звучали заученно и сухо. Я пытался следовать методичке, но реальная ситуация — этот дом, этот человек — не укладывались в рамки моей подготовки. Я чувствовал себя неуклюжим и непрофессиональным. Смущение и растерянность. Когда я назвал Станислава «Филей», а тот резко поправили поправил, я испытал острое чувство стыда. Я осознал, что вторгается в личное пространство человека, который вынужден жить под маской. Моя неловкость усилилась, когда он увидел, как Станиславу физически тяжело дается каждое движение. Падение хозяина дома на пол и его мучительное возвращение на диван произвели на меня гнетущее впечатление.

Журналистское любопытство, смешанное с брезгливой жалостью. Я видел перед собой не просто объект для статьи, а трагическую фигуру. Он задавал вопросы о таблетках и весе, но ответы Станислава о «выборе» и «способе выжить» ставили интерьвью в тупик. Я не мог понять: это искренняя позиция человека, смирившегося со своей судьбой, или глубоко въевшаяся психологическая защита? Это любопытство было нездоровым, похожим на разглядывание уродства в цирке, что вызывало у самого в душе внутренний протест.

Чувство вины и моральный дискомфорт. Особенно остро это чувство проявилось в моменте, когда Станислав говорил о своей карьере как о временной. Фраза «Скоро я потеряю такую подвижность… и меня выкинут» прозвучала для меня как приговор. Он осознал, что является частью этой системы: он пришел, чтобы написать историю для развлечения читателей, в то время как перед ним сидел живой человек с поломанной судьбой. Вопрос о семье и последовавшая за ним пустая улыбка Фили («Моя семья — это те, кто меня нанимает») окончательно выбили меня из колеи.

Стыд за свою профессию. К концу интервью я почувствовал отвращение к своей работе. Когда я ляпнул про «пару строчек», он увидел в глазах собеседника не обиду, а холодное равнодушие человека, который давно перестал ждать от мира искренности. В этот момент я почувствовал себя не журналистом, а стервятником, который пришел поковыряться в чужой ране.

После интервью я чуствовал Облегчение. Покинув этот приторно-яркий дом, я испытал физическое облегчение, словно вышел из душного помещения на свежий воздух. Тяжесть от увиденного и услышанного осталась, но давление чужой реальности спало. Отвращение к себе и чувство «грязи» в внутри моей души. По дороге домой он прокручивал в голове диалоги. Ему было стыдно за свою неопытность, за глупые вопросы и за то, что он не смог найти в себе силы провести более глубокое и честное интервью. Я чувствовал себя испачканным этой историей. Разочарование и бессилие гложили меня. Написав честную и душевную статью, я столкнулся с реальностью редакционной политики. Требование редактора «убрать острые темы» стало для меня последней каплей. Я понял, что его благородный порыв рассказать правду разбился о коммерческие интересы газеты. Мобаный мной материал превратили в очередной «курьез», обесценив трагедию человека до уровня забавной заметки.

Тяжелое послевкусие и осознание. В итоге оставили меня наедине с правдой, которую нельзя было публиковать. Я узнал горькую изнанку «чуда», о котором должна была писать его газета. Этот опыт стал для меня болезненным уроком на всю жинь о цинизме мира и компромиссах, на которые приходится идти даже тем, кто хочет делать честную журналистику. Я вышел из ситуации более опытным, но менее наивным профессионалом, навсегда запомнив этот розовый кукольный домик, как символ сломанных судебы.