Домик на окраине деревни был обвит вьюном до самой крыши. Цветы давно отцвели, и глаз радовал переливающийся в бордовый цвет листьев, готовившихся к осени. Утренняя прохлада сменялась дневной жарой. Лето в этом году не сдавалось времени и продолжало свой накал, несмотря ни на что. Ведьмочка пользовалась промежутком свежести, который был почти на исходе, заканчивая садовые дела. Клиентов сегодня не намечалось, и она планировала заняться травами в сыром погребе, куда не добиралась жара никогда. К ней подошла старушка, когда та рылась в клумбе перед домом.
— Девочка, сослужи службу старой женщине. Принеси мне водички, — её костлявая рука впилась в плечо ведьмочке весьма странно.
Старые люди обычно хватаются за других, чтобы не упасть или опереться. А эта… Она словно трогала, щупала. У ведьмочки моментально пронёсся мороз по коже, и она все поняла, но решила не подавать виду. Вдруг ошиблась…
— Пойдёмте в дом, бабушка. Может вы голодны? — когда ведьмочка поднималась с корточек, старуха нехотя отпустила плечо и поплелась за ней, однако через высокий порог перемахнула с легкостью, как будто ей и не сто лет от роду.
Ведьмочка достала молоко и хлеб, поставила стакан на стол и медленно начала наливать. Старуха следила, смотрела в упор, но стоило поднять на неё глаза, как она тут же убирала свои.
Ведьмочка пододвинула полный стакан холодного молока старушке. Он запотел, и мелкие капельки начали собираться в большие.
— Где ты хранишь молоко, что оно у тебя такое холодное в жару?
— В погребе, — ведьма уже отвернулась и резала хлеб небольшими ломтиками. Он крошился. Нож давно нужно было поточить.
— Нет у тебя мужика в доме. Непорядок. Такой молодой, красивой — и одной жить.
— А у меня сердце черствое. Вот и живу одна.
Старуха все-таки решилась отхлебнуть. Хотела пить, а теперь медлит.
— А ты не ведьма, случаем? — глаза бабки прищурились; она сделала глоток и смаковала его, ожидая ответа.
— Случаем, вы правы. А что? Хотите снадобье какое-нибудь?
— В молоке его нет?
— Есть…
Лицо старухи переменилось, пошло красными пятнами. Она судорожно начала осматривать себя, словно проверяя, не голая ли она. Убедившись, что вся её одежда на месте, она поставила стакан на стол и зашипела:
— Что ты мне подмешала?
— А я? Да так. Не сойти тебе теперь с места. Ну, часа два точно, может, три. Хотела поболтать без твоих заскоков.
Прядь старушечьих волос стала темнеть, цвет глаз из серых перешёл в карий, потом один глаз передумал и стал зелёным, затем опять серым и, так и не определившись, замер между зелёным и карим. Кожа там, где были пятна, засохла и покрылась шелушением, начала отваливаться, и под ней проступала молодая и розовая, как персик, поверхность.
— Не буду я с тебя лицо сдирать, как в прошлый раз, сказала же — поболтать хочу, — она села за стол, напротив него.
— О чем? — голос приобрёл басовые нотки.
— О своем гербарии. Ты забыл? У меня сердце высохло, а ты помочь обещал.
— Это было до того, как ты скальп с меня сняла.
— Ой, не надо так драматизировать! Все твои скальпели как парики, ты сам их на дню по пять раз снимаешь.
— Это больно, между прочим.
— Хотела докопаться до твоей сути, не удержалась, — она вытянулась вперед, заглядывая ему в глаза.
— И как? Удовлетворила любопытство? — он отпрянул, выставив вперед руки.
— Нет, суть была в другом. Зачем пришёл?
Одна бровь у него стала пушистой и рыжей, другая оставалась седой и прозрачной; морщины мигрировали из-под глаз на лоб, на переносицу, на носогубные складки, поползли на шею.
— Что-то перестаралась я с зельем.
— Как я выгляжу? — голос стал отдавать нотками колокольчика юной девы.
— Как будто все твои маски собрались в одного лоскутника. Ты что, нежить на самом деле?
— Нет.
Он попытался собрать самый первый и самый удачный свой образ — лицо молодого музыканта-странника, — но остался старушечий нос: длинный, крючком, сероватый и сморщенный.
Ведьма следила за перетеканием его формы из одной в другую. Он был то звездочетом, то пастушкой, один раз затисался в лучшие подруги, был её учителем, был много кем. И каждый раз все шло по одному сценарию: он добивался её расположения, привязывал к себе и исчезал. Сколько раз она ни снимала с него лица, под ними не оказывалось ничего — только желание быть кем-то ещё. Когда она перестала эмоционально вестись на это все? А, да, точно — когда вынула себе сердце. И вот теперь он сидит перед ней. Пришёл сам, выпил это молоко сам — догадывался же, что она ему подмешает что-то.
— Я не с пустыми руками, кстати.
— Да? И что же это?
— Ты все засохшие части сердца собрала?
— Наверное, не знаю.
Он закатил глаза. Ведьмочка чуть сдерживала улыбку. Ох, он всегда так делал, когда поучал её. Но теперь, с этим смешным носом на моложаво-ангельском личике… Кому бы и учить её, но только не ему.
— Так что ты мне принёс? Давай.
Он сунул руку в платье, и там сразу материализовался карман. Ладонь старухи с длинными когтями достала оттуда красное наливное яблоко. Оно было сочное, свежее и холодное. На нём, так же как и на стакане молока, появились капельки остывшей жары. Аромат учуяла не только ведьмочка, но и пара пчёл поблизости. Они сразу навострились к желанному плоду, нарезая круги вокруг хозяйки и её гостя. Что-то сладкое, медовое, немного липкое. От запаха сводило челюсть.
— Не поняла, за мою голову кто-то денег дает? И много?
— Нет же, глупая, это яблоко пробуждения, а не сна. Оно может оживить кого угодно, склеить что угодно, восстановить и наполнить жизнью на сто лет. Но нужно, чтобы было что склеивать: если части не все, не поможет, а второе такое я вряд ли раздобуду.
— Что хочешь взамен?
Он посмотрел на ведьму. В его взгляде была помесь всего, как и на лице: скорбь, страх, разочарование, тоска и что-то совсем невыносимое, всегда рядом с ней, такое скручивающее все внутренности чувство. Хотя чему там скручиваться? Внутри него ничего же нет.
Войдите, чтобы оставить комментарий