«Вовка Черникин»

Меня убили в ноябре. На улице было темно и слякотно, странный для ноября теплый и влажный ветер. Подошли сзади и ударили по голове чем-то тяжелым. 

Я тогда шла с вечерней смены, начинался дождь, ноги промокли от сырости. Очень хотелось войти в теплую, хоть и чуть душноватую от отопления квартиру, усесться в ванну, включить душ и погреться. Еще хотелось выпить. Вспомнила про начатую бутылку красного вина в холодильнике — идеальный вечер, чтобы с ней расправиться. 

Прошла через Круглый парк. Вокруг никого, только бабушка со скрипящей сумкой-каталкой шла мне навстречу. Уснувшие деревья тоже слегка поскрипывали и брызгали водой с веток. На выходе из парка мигал фонарь.  

Со стороны проспекта доносился шум изредка проезжающих машин — идти туда не хотелось, тишина привлекала больше. Поэтому я ушла налево, на Старую калитку, маленькую улочку с частными домами. Дома были в основном неухоженные, давно стояли без ремонта и заботы, встречалась даже пара заброшек. И все это в центре города, хоть и небольшого. Ходили разговоры, что дома снесут, а на их месте поставят панельки, но Калитка держалась. Хотя одна панелька там все же была. В самом начале улицы, практически на углу с парком стояла Девятиэтажка, первая в городе. В этом доме в школьные годы жила моя одноклассница, и в 12 лет я там первый раз прокатилась на лифте. 

Я, конечно, быстро пожалела о том, что так решила сократить путь — грязь налипла на ботинки, а асфальт лежал процентах на тридцати дороги, которых было не особо видно. Недалеко от перекрестка с Дворовой, на которую я поворачивала в сторону дома, у девятки со спустившимся колесом толпились парни. Слушали кальян–рэп и пили пиво. 

— Куда идете, девушка? Одна без кавалера, в такую темень, — окликнул меня один из них. Остальные хихикнули. 

Я не стала отвечать и спокойно прохлюпала мимо них по грязи. 

Догнал, почти сравнялся со мной. 

— Давай с нами, ты чего гордая-то такая?  

Жизнь в маленьком городе учит не связываться с гопниками. А если уж они с тобой связались — сохранять спокойствие и присутствие духа даже на темной ноябрьской улице в десятом часу вечера. 

— Я отработала двенадцать часов на смене, устала и хочу домой. Всего доброго, — не останавливаясь, ответила я. 

— Ну вот как раз с нами отдохнешь. Сейчас мы быстро колесо поменяем и к кенту в гости. Купим чего надо по дороге, вино, то-се. Согреешься. Если не вином, то чем другим, гы, — не отставал мой «кавалер».  

— Нет, спасибо. 

Он вдруг дернул меня за локоть: 

— Слышь, дорогуша. Приличные девушки по темным улицам в такое время не ходят, только шлюхи. 

—  Отъебись, — выдернула руку и ушла. 

—  Максон, заканчивай — один из друзей моего спутника окликнул его строгим, почти начальническим голосом. Что-то в этом голосе показалось мне знакомым.  

— Ладно, бля, — цыкнул он и поспешил обратно. 

Только сейчас заметила, как колотится сердце, а руки в карманах сжаты в кулаки. Оставалось метров двадцать до перекрестка, а там уже нормально освещенная улица. Ускорилась, но не слишком, чтобы не показывать паники. Вроде, и правда отстал. 

Подловили они меня уже около самого дома, на выходе из небольшого сквера. Я так сильно была сосредоточена на том, чтобы контролировать, что происходит сзади — боялась, что будут догонять,  — что не обратила внимание на странно уплотнившиеся и вытянутые тени от облезлых кустов акации справа. Почувствовала что-то не то, когда уже их миновала и услышала сдавленное «давай», скрип куртки из кожзама. Даже обернуться не успела: удар, еще удар. 

***

До сих пор не могу разобраться, как и когда именно я умерла. От удара или уже после того, как меня сбросили в канаву на старой дороге к мытнинским дачам. 

Канава была не очень глубокая, но грязи и воды достаточно, чтобы скрыть тело. Вокруг еще была высокая темная трава. Судя по всему, их мало заботило, что меня найдут. 

Странно, но этот факт ранил больше, чем то, что меня убили трое мужиков. Будто, спрячь они меня хорошенько, это означало какое-то уважение. Страх наказания, скорее. Но все равно. А тут просто выбросили как кошку, которая попала под колеса. 

Я лежала там в платье и в одном ботинке. Пальто забрали. Зачем им мое пальто?

Несколько дней я была одна. Подмораживало. Я разглядывала грязные ледяные узоры. Наблюдала, как трава красиво вплеталась в замерзающую воду. Слушала тоненький хруст зачинающихся льдинок и ловила солнечные лучи.  

Потом кто-то и правда кинул на меня сверху кошку — вот уж ирония. Видимо, какие-то дачники решили попозже закончить сезон и в темноте не заметили животное. Кошку было очень жалко, не так как себя. Но соседство приятное — шерстка её, еще мягкая поначалу, нежно прикасалась к моему лицу. 

***

Что-то во мне  — мозг, память, душа ? — продолжало работать, проигрывая сценки из моей жизни, и как будто вновь перемещая меня туда. 

Первое место, где я очутилась, была школа. В тот день я прогуливала физру, сидя на полу под окном в закутке у учительского туалета. На школьных дискотеках мы с подружкой иногда распивали там баночку джин-тоника. 

Я читала «Голову профессора Доуэля», когда в мое укрытие пришел Вовка Черникин прогуливать физику. Он был старше меня на год, учился в 9 классе, немного пониже ростом — из-за этого я ужасно смущалась, когда однажды танцевала с ним медляк на школьной дискотеке. Голубые глаза его смотрели всегда внимательно и прямо, как-то слишком по-взрослому. От этого взгляда я терялась, старалась быстро отводить глаза или вовсе отворачиваться, чтобы Вовка, не дай бог, не заметил мое смущение, мгновенно краснеющие щеки и нелепую улыбку. В общем, я была в Вову влюблена.
— О, привет! 

— Привет, — отстраненно ответила я. Бросила на него взгляд украдкой и уткнулась в книгу.

— А тебя что уроков нет? 

— Ну есть, — сказала я с вызовом. 

— Ого, прогуливаешь, значит. 

— Ну да. 

Мое нарочитое равнодушие Вовку не отпугнуло. 

— Значит, будем прогуливать вместе. 

Я по-дурацки хихикнула и зарделась. 

Мы обсудили, как оба ненавидим школу (я любила учиться). Он дал мне послушать Offspring в плеере, я сказала, что это круто, хотя надрывно орущих мужиков и грязную громкую музыку никогда не понимала. Я рассказала про «Голову» и про то, что хотела бы, чтобы мою заморозили и разморозили через двести или больше лет, когда можно было бы путешествовать во времени. Он якобы случайно выронил из кармана смятый винстон и попросил никому не говорить. Я сказала, что не буду говорить, что он курит винстон, потому что винстон гавно, а вот парламент гораздо лучше. 

Мы притихли. 

— На дискотеку послезавтра пойдешь? — спросил меня Вова. 

— Ну да. А ты? 

— Ага. 

— А танцевать со мной будешь? — он вдруг развернулся ко мне. 

— Ага, — я напряженно замерла.  

Вова потянулся ко мне и попытался поцеловать, а я, как дура, отдернула голову, да так резко, что стукнулась о чугунную батарею. Жутко смутилась, и от неудавшегося поцелуя, и от своей неуклюжести. Ойкнула, резко сорвалась с места, сказав, что у меня, кажется, кровь идет и нужно в медпункт. 

Я почти бежала по этажу, красная, с трясущимися руками, чувствовала свое стучащее сердце где-то в районе горла. 

«Дура! Дура! Ну какая же ты дура!!»

Ругала себя, как никогда в жизни, до слез. Порадовалась, что он вообще-то хотел меня поцеловать! Твердо решила, что в следующий раз обязательно. 

Следующего раза не было. Вова перестал смотреть на меня своим пронзительным взрослым взглядом, на школьной дискотеке на медляк не пригласил. Вместо этого зажимал в углу у раздевалки Алису Петрушину. В конце учебного года переехал с семьей в Ростов, и больше я его не видела. 

***

В какой-то момент мы с Кошкой начали терять форму. Жаль. Я рассчитывала, что морозы начнутся раньше. Не то чтобы меня сильно беспокоил мой внешний вид, просто думала, что будет приятнее сохраниться подольше. Лежала и думала про Вову.  

Я очень долго жалела об этом первом несостоявшемся поцелуе, даже когда поцелуев было много. Часто редактировала этот момент у себя в голове: он тянется ко мне, а я не отдергиваю голову. Перед глазами рисовались сценки неслучившегося школьного романа: вот мы идем со школы домой и держимся за руки, вот гуляем в парке, я смеюсь и изящно откидываю волосы назад, а он смотрит на меня влюбленными глазами. Представляла, как он целует меня в школе на первом этаже перед уроками, и все это видят.

Я вернула себе свои школьные фантазии, и это было удивительно приятно. Если бы я могла плакать, то точно бы заплакала от сладкой такой грусти и легкого сожаления. Странно было так остро ощутить себя живой, будучи мертвой. 

***

Следующая сценка: мне 24, я на вокзале, встречаю бабушку, которая приехала ко мне на Новый Год.

До того, как дед умер, он сам приезжал за мной в город на машине за пару дней до Нового года. Мы шли на рынок, покупали продукты для новогоднего стола, подарок бабушке и две новые елочные игрушки. Одну обязательно с птичками, для мамы. После ехали на место смерти родителей, чистили крест от снега, вешали туда игрушки. А потом в деревню. 

Мои родители погибли утром 1 января, мне тогда было шестнадцать лет. Они поехали с самого утра в деревню, чтобы забрать бабушку домой и при необходимости отвезти в больницу. Перед самым Новым годом ее забеспокоило сердце, валокордин не помогал, а деревенский фельдшер отправился на праздники к дочери в город. 

— Маша, не езжайте никуда, полежу еще денек, и все пройдет, — отговаривала бабушка маму по телефону.  

— Мы сами решим, — отвечала мама. 

Неделю до этого стояла оттепель, шел дождь, и даже зеленая трава местами повылазила. С утра первого числа было минус 5 и метель. Папину машину занесло на той самой мытнинской дороге, в канаве у которой я лежала. Они врезались в столб и умерли мгновенно — так нам сказали.  

Тетя Нина, мамина сестра, еще была у нас после новогодней ночи, так что с милицией разговаривала она. Ближе к вечеру позвонила бабушка, справиться, как там родители. Тетя сказала, что они все-таки передумали и  уехали в гости к папиному сослуживцу Никитину. Ее план был в том, чтобы сказать бабушке с дедом, что родители погибли по дороге в гости. Как только тетя узнала о смерти мамы с папой, то сразу поняла: если скажем, что они разбились, пока ехали к ней, бабушки тоже не станет. 

На похоронах бабушки не было, после известия о смерти мамы с папой она попала в больницу почти на месяц. Помню, как ходила ее навещать. Бабушка тихо плакала и все повторяла: «холодно же ей там, поди». 

Зимой на кладбище она никогда не ездила — видеть свою доченьку под снегом она никак не могла. О том, как именно мама погибла, мы так и не сказали. 

Но в день, когда я встречала бабушку с поезда, я прокололась. 

— Короче, Катя моя сказала, что они с Игорем ездили последний раз по вашей мытнинской дороге и там сейчас опасно. Мало кто ведь пользуется, так все занесло, чистить не чистят, так что не повезут меня туда.

— А зачем тебе туда?  — удивилась бабушка. 

— Ну там же родители, мы с дедом всегда ездили первого, — тихо и нервно ответила я, уже сообразив, что сболтнула лишнего.  

— Так они же в другой стороне совсем, — сказала бабушка.

Никитины, друзья, к которым, по версии тети, отправились родители в то 1 января 8 лет назад, жили в соседнем городе, в тридцати километрах от нашего, и ехать туда нужно было по хорошей междугородней трассе. Бабушка об этом знала. 

— А, ну да, да. Ну я просто перепутала, мы же с дедом потом всегда к вам ехали. А так да, все в другой стороне. 

— Так а зачем ты про мытнинскую спрашивала? 

Молчу. 

Бабушка остановилась. 

— Аня?  

— Да бабушка, пойдем, холодно же. Нас такси ждет. Ой, кстати, ты знаешь, я же на кухню ту полку купила, помнишь все хотела повесить, посмотришь как раз,  — я в отчаянии пыталась ее как-то отвлечь. 

Возможно, если бы я вела себя спокойно, не дергалась, как воришка, не отводила глаза, может быть, и пронесло. Но бабушка меня слишком хорошо знала. И, хоть у нее были проблемы с сердцем, голова оставалась ясной и работала быстро. 

 — Они все-таки ко мне ехали? — то ли вопрос, то ли утверждение.  

Смысла врать и отрицать не было. Я молчала, а в это время мир бабушки рушился на моих глазах. Снова умирала её дочь, но теперь будто еще и по её вине. У меня жутко заломило затылок, как всегда бывало от сильного волнения. 

Бабушка заплакала жалобно, как ребенок. Я почему-то думала, что она будет ругаться, упадет в обморок, или сразу инфаркт. Но она чуть осела, привалилась ко мне. Так мы стояли на перроне, обнявшись, и плакали обо всех.

Тогда я ничего, конечно, не увидела. Сейчас же, проживая эту сцену и получив возможность наблюдать за собой и за всем вокруг,  я заметила, что метрах в пяти от нас стоял молодой парень небольшого роста. Он мялся, видимо, дожидаясь, когда мы двинемся к нему навстречу. А когда увидел, что происходит, развернулся и ушел, оборачиваясь. В нем я узнала Вову Черникина. 

***

Мне года три. Я лежу на земле во дворе нашего дома, ничего не понимаю. Голова кружится и болит, слышу скрип качели. Страшно, я реву. Слышу, как где-то рядом кудахчет взрослая тётя с химией желтого цвета: «Щас-щас, моя хорошая». 

Надо мной наклоняется красивый голубоглазый мальчик и просто смотрит на меня, разглядывает. Я тут же перестаю плакать и тоже просто на него смотрю. Тетя возвращается с пахнущей перекисью ваткой, говорит: «Вовка, отойди». Я снова реву. 

***

Который день я здесь? Чувствую, как память ускользает. Пытаюсь цепляться за остатки сознания и что-то вспоминать или просто понимать и улавливать. Получается плохо. Все распадается, как детальки в детском калейдоскопе. 

Из этого тумана на меня выплывает образ Вовы Черникина. «А что было бы, если»,  — думаю я. Если бы он меня тогда поцеловал, или если бы подошел на перроне вокзала, или если бы мы дружили с ним с самого детства. Где бы я сейчас была? Шла бы моя жизнь по пути, который буквально привел меня в канаву или что-то сложилось бы иначе. 

Вдруг он был моей судьбой? 

Может, я вообще не умерла. Может меня спасли, я в больнице и просто брежу.  

Поправлюсь и найду Вову. Обязательно. 

*** 

«Так и не скажешь, но, думаю, неделя точно есть», — слышу незнакомый мужской голос. Мне неуютно. Я хочу что-то сказать. 

«Вы кто? Где мы? Кто я?»

Стараюсь изо всех сил, но тело меня не слушается, что-то меня утягивает вниз и вглубь. Сквозь полосу плотного тумана яркой вспышкой чувствую холод и сталь. 

***

Аня была самой красивой девочкой в саду. Аня была самой красивой девочкой в школе. Наверное, я влюбился в нее с первого взгляда. 

Очень жаль, что в школе мне так и не удалось привлечь её внимание. Может, я ей не нравился из-за роста. Или из-за того, что родители покупали мне одежду на рынке на развес, потому что денег не было. 

Я придерживаюсь такой позиции, что со своим любимым человеком ты должен соединиться во чтобы то ни стало. Преодолеть расстояния, время, людей, условия.

Я нашел свой способ. Я стал её судьбой. Я любил её всю жизнь, а в момент удара я любил её больше, чем когда-либо.