«невоспитанный мальчишка»

  В тот день город, казалось с утра решил быть особенно нелюбезным: дождь сыпал мелкой, как манная крупа, трамваи звенели с раздражением, будто им тоже не хватало терпения, а люди на остановках смотрели друг на друга с выражением, в котором смешивались усталость и постоянная готовность обидеться. В такой день Аркадий Костров, молодой человек двадцати семи лет, вышел из дома с тем видом, с каким обычно выходят на бой — не потому, что готовы к подвигу, а потому, что не успели выспаться и уже заранее недовольны всем. Аркадий был из тех людей, чья невежливость не выглядела злом в чистом виде. Она была, скорее, привычкой, доведённой до искусства. Он не хамил громко и не скандалил с размахом — нет, он умел быть колким, точным и особенно неприятным в самой обычной беседе. Продавщица у него была «недостаточно внимательная», сосед — «человек, который ходит слишком громко для своего веса», а любая случайная просьба вызывала в нём не сочувствие, а почти физическое раздражение, как будто мир постоянно норовил одолжить у него время без возврата.

      К полудню Аркадий успел поссориться с двумя людьми, тремя очередями и одним автоматом с кофе, который выдал ему напиток, похожий на гнилую воду. После этого он зашёл в старый антикварный магазин на углу — просто чтобы укрыться от дождя и как он сам сказал бы, от «всей этой дребедени бытия». Магазин был тесный, тёплый, пах пылью, воском и чем-то ещё — неуловимо старым, как будто в шкафах хранились не вещи, а чей-то давний шёпот. За прилавком сидел седой хозяин с лицом, на котором время отложилось тонкими, вежливыми складками. Он поднял глаза на Аркадия и, не улыбаясь, произнёс:

— У нас не принято шуметь.

— У вас и не на что шуметь, — ответил Аркадий.

Старик кивнул так, словно услышал не оскорбление, а подтверждение давно известного факта. Аркадий бродил между шкафами, зеркалами и потускневшими подсвечниками, пока не заметил на полке маленькое чёрное блюдце. Оно было круглое, гладкое, без узора, только по краю шла тонкая серебряная нитка. Он взял его в руки.

— Не трогайте, — сказал хозяин магазина.

— Почему? Хрупкое?

— Опасное.

— Это что ещё значит?

Старик промолчал. Аркадий, разумеется, усмехнулся, потому что именно в такие моменты у него включалась самая неприятная часть характера — потребность доказать миру, что тот смешон, а не он.

— Наверное, очередная мистическая безделица для доверчивых глупцов, — сказал он и поставил блюдце обратно. В ту же секунду в магазине потемнело. Не сразу, не эффектно, а будто кто-то очень медленно опустил на свет тяжёлую штору. Из дальнего угла, где прежде стоял старый шкаф, вышел высокий господин в тёмном костюме. У него были безукоризненно гладкие волосы, тонкие губы и глаза, в которых не отражалось ничего, кроме собственного превосходства.

— Осторожнее, молодой человек, — сказал он мягко. — Такие вещи принято брать с уважением.

Аркадий оглядел его с головы до ног.

— А вы, простите, кто такой? Смотритель этой лавки? У вас здесь с костюмированными постановками всегда так странно?

— Я тот, кто пришёл за вами, — ответил незнакомец. — И, возможно, за вашим характером тоже.

Аркадий хмыкнул.

— Ну-ну. Если это розыгрыш, то довольно дешёвый.

Незнакомец слегка наклонил голову.

— Меня называют по-разному. Чаще — слишком поздно.

— Великолепно, — сказал Аркадий. — Значит, у вас ещё и манера говорить как у театрального злодея. Не хватает только грома и плаща.

— Грома не обещаю, — спокойно произнёс гость. — А вот плащ — вопрос спорный.

Он щёлкнул пальцами, и в магазине действительно стало словно темнее, хотя окна оставались прежними. Дождь за стеклом вытянулся в тонкие серебряные линии. Хозяин антикварной лавки исчез, как исчезают люди, которые не хотят быть свидетелями плохих решений.

Аркадий посмотрел на незнакомца и вдруг почувствовал что-то похожее на холодную заинтересованность. Не страх — нет, до страха он в тот миг не дотянул своей натурой. Скорее, азарт. Он слишком любил спорить, чтобы уступить даже собственной тревоге.

— Допустим, вы не мошенник, — сказал он. — Допустим, вы тот, кем пытаетесь казаться. И что дальше?

— Дальше, — ответил незнакомец, — вы подписываете очень простое соглашение. Я даю вам всё, что обычно просят люди: удачу, лёгкие деньги, восхищение, чуть больше времени, чем вам отпущено, и одну-две приятные иллюзии. Вы, в свою очередь, отдаёте мне то, что я сам заберу позже. Формальности.

— А с чего вы взяли, что мне это интересно?

— С того, что вы уже прожили жизнь, в которой умудрились поссориться почти со всеми, кто мог бы вас любить.

Аркадий хотел язвительно ответить, но фраза застряла где-то между горлом и губами. Незнакомец был неприятно точен.

Он выпрямился.

— А вы, значит, сатана?

Тот улыбнулся уголком рта.

— Называйте как угодно.

— Прекрасно. Тогда у меня встречное предложение.

Сатана чуть приподнял бровь.

— Вот как?

— Да. Я не люблю сделки, где мне предлагают заведомо испорченный товар. Вы, как я понимаю, специалист по соблазнам, а значит, должны знать: хороший соблазн начинается с уважения к клиенту. А вы мне с порога суёте стандартный набор.

На лице собеседника мелькнуло что-то похожее на удивление. Очень краткое, почти невидимое.

— Вы считаете себя оскорблённым?

— Я считаю вас ленивым, — ответил Аркадий. — Если это лучший ваш ассортимент, то цивилизация клеветала на вас несправедливо.

Дождь за окнами стучал ровно и тихо. Где-то далеко звякнула ложечка, словно в другом мире кто-то мешал чай. Сатана смотрел на Аркадия с возрастающим интересом, как врач смотрит на пациента, который вместо своего диагноза вдруг начинает читать ему лекцию о медицине.

— Вы очень дерзки, — сказал он наконец.

— А вы очень старомодны.

— Старомодны?

— Конечно. Все эти «всё, что обычно просят люди», «отдаёте позже», «формальности». Банально, как чёрствый бублик. Неужели вам самому не скучно?

Сатана медленно выпрямился. Взгляд его стал острее.

— Молодой человек, — произнёс он, — я пережил тысячелетия человеческой глупости. Я видел королей, которые плакали из-за короны, и нищих, которые продавали совесть за тёплый ужин. Я слышал молитвы, клятвы, проклятия. И вас, уверяю, я не отнесу к числу уникальных явлений.

— Ах вот как, — сказал Аркадий. — То есть я обычный. Это уже ближе к оскорблению, чем к комплименту. Продолжайте.

Сатана на мгновение замолчал. Потом спросил:

— Вы всегда так разговариваете?

— Только с теми, кто пытается произвести впечатление.

— А если я не пытаюсь?

— Тогда вам не повезло ещё больше.

С этого места беседа, как иногда бывает, покатилась не в ту сторону, куда её хотят направить. Сатана сперва пытался быть величавым. Он говорил о власти, о желаниях, о тайных слабостях, о том, как удобно человеку иметь покровителя с дурной репутацией. Аркадий же отвечал так, будто спорит не с древним злом, а с некачественным официантом.

— Власть? — переспросил он. — Вы называете властью то, что люди и так делают друг с другом на каждом шагу? Вы, кажется, переоцениваете себя.

— Я соблазняю, — сказал Сатана.

— Не льстите себе. Вы просто пользуетесь тем, что люди и без вас достаточно нелепы.

— Осторожнее.

— С какой стати? — Аркадий наклонил голову. — Вы ведь пришли за моей душой, а не за моими хорошими манерами. Поздно требовать от меня деликатности.

Сатана прошёлся по магазину. Половицы не скрипели — словно само пространство старалось не выдавать его раздражения.

— Вы можете получить всё, что угодно, — сказал он.

— Тогда почему вы всё ещё здесь?

На это ответа не последовало. Аркадий почувствовал, что попал в точку, и это его только раззадорило. Он начал расспрашивать, перебивать, уточнять, высмеивать. Ему стало вдруг почти весело: редкий случай, когда его собственная колкость находила противника не менее упорного, чем он сам. Только противник этот был из тех, кто привык, чтобы люди отступали. А Аркадий, напротив, делал шаг вперёд с каждой новой фразой.

— Вы, вероятно, надеялись на драматическую сцену? — сказал он. — На дрожащий голос? На раскаяние? На человека, который расплачется при виде бездны? Боюсь, вы опоздали. Я в плохом настроении с самого утра.

— Вы невозможны, — процедил Сатана.

— Спасибо. Это уже похоже на искренность.

— Вы говорите так, будто хотите меня унизить.

— Нет, что вы. Я лишь стремлюсь к точности. Унизить вас было бы чрезмерно лестно. Для этого вы должны были бы сначала быть страшнее, чем ваши манеры.

И вот тут что-то в сатанинском самообладании треснуло — не громко, не эффектно, а с тонким звуком, как ломается старая фарфоровая ручка. Он резко остановился, посмотрел на Аркадия и впервые по-настоящему потерял терпение.

— Довольно!

— Вот, — сказал Аркадий с удовлетворением. — Уже лучше. Наконец живой голос, а не рекламный буклет преисподней.

— Вы думаете, умнее всех?

— Нет. Но я точно умнее человека, который пришёл торговать вечностью и забыл, что собеседник может быть невоспитанным.

Сатана прищурился.

— Вы забываете, с кем имеете дело.

— А вы забываете, с чем пришли.

Тогда он попробовал другой ход. Тон стал мягче, почти доверительным.

— Послушайте, Аркадий. Вам ведь тяжело жить. Вы никого не любите, и вас мало кто терпит. Вы устали от себя. Я могу избавить вас от этой скуки. Одно слово — и жизнь станет иной.

Аркадий помолчал. Впервые за разговор в его лице мелькнуло нечто похожее на тень усталости, не злой, а человеческой. Но он быстро спрятал её за привычной усмешкой.

— А знаете, что самое смешное? — сказал он. — Вы правы. Жить со мной непросто. Но я не настолько низко ценю собственную жизнь, чтобы отдавать её вам в рассрочку.

Сатана резко выдохнул. В воздухе запахло чем-то горьким.

— Я мог бы вас уничтожить.

— Могли бы, — кивнул Аркадий. — Но тогда кто вам будет отвечать на реплики?

Эта фраза, видимо, была уже чрезмерной. Сатана шагнул вперёд, и в магазине поднялся короткий вихрь: дрогнули стеклянные витрины, дрогнул свет, в зеркалах зашевелились тёмные тени, которых прежде не было. Казалось, сама лавка готова треснуть от напряжения. Аркадий отступил на полшага, но не от страха — скорее, чтобы не пропустить ни секунды происходящего. Он вдруг увидел, что его противник по-настоящему выходит из себя. И это открытие вызвало в нём детскую, почти праздничную радость.

— О, — сказал он. — Так вы всё-таки сердитесь. А я уже начал думать, что вас собрали из высокомерия и пыли.

Сатана медленно повернул голову.

— Что вы хотите?

— Ничего, — ответил Аркадий. — Вот именно это вас и бесит. Люди всегда чего-то хотят. А я, кажется, просто пришёл переждать дождь.

Он сел на стоявший у стены старый стул. Тот жалобно скрипнул, но выдержал.

— Знаете, — продолжал Аркадий, глядя на свои мокрые ботинки, — я ведь не герой. Я не спасаю мир, не верю в свет, не произношу красивых речей. Я просто терпеть не могу, когда мне навязывают выбор с заранее испорченным вкусом. А вы, как выяснилось, обожаете плохой сервис.

Сатана стоял неподвижно. На лице его происходила редкая, почти невероятная борьба: желание сохранять достоинство мерилось с растущим раздражением, а раздражение, в свою очередь, уже напоминало бессильную ярость. В обычном человеке это выглядело бы смешно. В нём — тревожно.

— Вы вынуждаете меня повторяться, — сказал он наконец.

— А это уже симптом.

— Какой ещё симптом?

— Утомления, — ответил Аркадий с видом специалиста. — У вас, как я понимаю, профессиональное выгорание. Ваша работа стала однообразной, клиенты — предсказуемыми, а репутация стала слишком тяжёлой ношей. Вы пришли сюда в надежде на драму, а получили бытовой спор. Неприятно, понимаю.

Сатана закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них было что-то странно человеческое и оттого ещё более нелепое.

— Замолчите.

— Не могу. Вы ведь сами начали.

Тогда произошло нечто почти комическое в своей величавой нелепости: Сатана, властелин тёмных соблазнов, древний искуситель и мастер чужих слабостей, вдруг начал спорить с Аркадием о формулировках. Одна реплика цепляла другую, как пуговицы на слишком тесном пальто; он уже не предлагал сделку, не угрожал, не искушал, а доказывал, что человек — жалкое существо, на что Аркадий тут же отвечал, что это, безусловно так, но по крайней мере человек не показывает, или старается не показывать свою явную усталость. Минут через десять выяснилось, что Сатана не выносит двух вещей: бытовой иронии и точного перечисления его слабых сторон. Аркадий же, сам того не ожидая, обладал редким даром доводить противника до такого состояния, при котором тот начинал казаться не страшным, а крайне уставшим чиновником с плохими новостями.

— Вы издевались надо мной, — наконец сказал Сатана. Голос его стал хриплым, будто он долго говорил сквозь пыль.

— Нет, — искренне ответил Аркадий. — Я просто разговаривал.

— Это одно и то же!

— Для вас — возможно.

И тут Сатана совершил последнюю ошибку: он попытался сменить тему на философию. Заговорил о выборе, грехе, природе человека, вечной вине, о том, что всякая душа в глубине своей склонна к падению. Но Аркадий, уже почувствовавший добычу, не отступил.

— Если вы и правда так хорошо знаете человеческую природу, — сказал он, — то почему до сих пор разговариваете как уставший инспектор? Где же ваш легендарный размах? Где бездна? Где огонь? Почему вместо искушения я получаю нотацию?

Сатана замолчал.

Аркадий поднялся со стула, подошёл ближе и очень спокойно, почти ласково, сказал:

— Вам хочется, чтобы вас боялись. Но вас, похоже, сегодня просто жалеют. Это, наверное, обиднее.

Лицо Сатаны побледнело — не буквально, а как-то внутренне, будто из него разом ушла вся уверенность. Он отвернулся, потом снова посмотрел на Аркадия, и в этом взгляде уже не было ни прежней величественности, ни хитрого лоска. Только глухое, растерянное раздражение и что-то ещё, близкое к панике.

— Прекратите, — тихо сказал он.

— Что именно?

— Говорить со мной так, будто я… — он запнулся, будто это слово само ему было отвратительно, — будто я обычный.

Аркадий посмотрел на него с нескрываемым интересом. И впервые за весь день в его лице появилось нечто мягкое, почти задумчивое.

— А вы, выходит, боитесь обычности?

Сатана не ответил.

Дождь за окном постепенно стихал. Сквозь серое стекло проступал вечерний свет — бледный, усталый, но всё же свет. Антикварная лавка снова обрела свои очертания: кресло, зеркало, часы, полки. И всё это выглядело не как декорация к чему-то страшному, а как старый дом, в котором слишком долго никто не открывал форточку.

— Ну что ж, — сказал Аркадий, поправляя рукав. — Думаю, на сегодня достаточно. Я бы, конечно, мог продолжить, но у меня ещё дела.

— Вы ещё пожалеете, — выдавил Сатана, однако угрозы в голосе уже почти не было.

— Возможно, — согласился Аркадий. — Но, по крайней мере, это будет моя собственная оплошность, а не ваша услуга.

Он направился к двери. Когда взялся за ручку, обернулся и добавил:

— И запомните: если в следующий раз захотите кого-нибудь соблазнить, начните с того, что научитесь слушать. И не перебивайте. Это не очень прилично.

Сатана стоял посреди лавки, неподвижный и странно уменьшившийся, словно кто-то незаметно убавил ему рост, уверенность и вековую важность.

Аркадий вышел на улицу. Дождь к тому времени совсем иссяк. Воздух был чистый, влажный, в лужах дрожал вечер. Где-то в окне зажёгся тёплый свет, кто-то засмеялся на противоположной стороне улицы, трамвай мягко прополз мимо, и город, недавно казавшийся сварливым и тесным, теперь выглядел почти доброжелательно. Аркадий остановился у витрины, посмотрел на своё отражение и впервые за долгое время усмехнулся не с досадой, а с тихим удовольствием. Он не стал лучше. Не превратился в мудреца и не обрёл внезапной доброты. Просто обнаружил, что иногда самый надёжный способ вывести из равновесия тьму — это не дрожать перед ней, а разговаривать с ней таким тоном, будто она мешает вам пройти к двери. А за спиной, в старой антикварной лавке, ещё долго слышалось нервное, сдавленное хождение туда-сюда. И если бы кто-нибудь приложил ухо к замочной скважине, он, вероятно, услышал бы, как древний искуситель, впервые за очень долгое время, с ненавистью и почти человеческой усталостью повторяет:

— Невоспитанный мальчишка… какой же невоспитанный мальчишка…