Стены комнаты начали дышать. Это не было метафорой, не было игрой света и тени. Обои в мелкий, невыносимо-яркий цветочек медленно, с влажным всхлипом, раздувались и опадали в такт какому-то чудовищному, беззвучному пульсу. Воздух загустел, превратившись в тягучий, сладкий сироп, который приходилось втягивать в лёгкие с усилием, словно через соломинку для коктейлей длиной в милю.
Я сидел на полу, и пол подо мной был уже не полом. Это была спина гигантского, уснувшего зверя. Я чувствовал каждую его мышцу, каждую косточку. Он был тёплым и живым, и от него исходил низкий, инфразвуковой гул, от которого вибрировали зубы и двоилось в глазах. Линолеум с вытертым рисунком превратился в топографическую карту несуществующего континента, где каждая царапина была каньоном, а каждая пылинка — горным пиком.
В углу комнаты стояло кресло. Обычное кресло. Минуту назад. Теперь из его обивки прорастали тонкие, фосфоресцирующие нити, сплетаясь в сложную, пульсирующую мандалу. Она вращалась сразу в нескольких плоскостях, нарушая все законы геометрии, которые я когда-либо знал. Смотреть на неё было физически больно и одновременно невыносимо притягательно. Я знал: если я увижу центр этой спирали, я пойму всё. Абсолютно всё. Смысл жизни, тайну смерти, формулу бесконечности. Я подполз ближе. Нити потянулись ко мне, ощупывая моё лицо холодными, электрическими касаниями.
И тут заговорил телевизор. Он был выключен из розетки, экран был чёрным и матовым, как ночное озеро. Но он говорил. Не голосом. Мыслями. Прямо у меня в голове.
> «Ты — это просто способ, которым Вселенная смотрит на саму себя», — прошептал он тысячей голосов одновременно. — «Но ты забыл об этом. Ты увяз в иллюзии плотности».
Слова были не звуками, а цветами. Фраза о Вселенной вспыхнула в моём сознании ослепительно-белым светом, который тут же рассыпался на спектр всех возможных оттенков боли и блаженства.
Я посмотрел на свою руку. Кожа стала прозрачной, как мутное стекло. Я видел не мышцы и сухожилия, а текущие под ними потоки энергии — реки жидкого золота и ртути. Кости светились изнутри мягким, молочным светом. Я попытался сжать пальцы в кулак, но это было похоже на попытку поймать ветер. Моя рука прошла сквозь саму себя.
Внезапно всё остановилось. Пульс стен замер на вдохе. Вращающаяся мандала в кресле застыла в одной невозможной фазе. Время свернулось в тугую петлю и перестало быть стрелой, став точкой.
В этой абсолютной тишине и неподвижности я услышал самый тихий звук в мире — звук собственного «Я», осознавшего собственную иллюзорность. Это был не страх и не паника. Это было холодное, кристаллическое спокойствие понимания: меня никогда не было. Был лишь этот момент вечного сейчас, этот узор на обоях, это кресло-мандала и эта мысль о том, что мысль — это тоже лишь узор.
А потом всё схлопнулось.
Я моргнул.
Я сидел на полу в своей комнате. Стены были просто стенами. Кресло стояло в углу — старое, пыльное кресло с потёртой обивкой. Воздух был просто воздухом.
Лишь на сетчатке глаза ещё несколько секунд горел остаточный образ той вращающейся мандалы, да во рту остался привкус сладкого металлического сиропа — вкус реальности, которую я только что потерял навсегда.
Войдите, чтобы оставить комментарий