Не помню, ела ли я в этот день, или нет? Пила ли? Не помню… Но я точно помню, что я всю ночь не спала, а только плакала. Днём и ночью лила слёзы, из-за смерти отца.
Март. Прохладно, как осенью. На улице уже все ходят без огромных тулуп или дорогих шуб. За окном стояла тоскливая, мрачная погода. Только начало месяца, а уже лезет рыжая трава с осени сквозь снег. Птицы уже гнезда вьют, собираются ложиться спать, ведь на улице темно из-за облаков, хотя на часах лишь пять часов вечера.
Небольшой гроб из кедра стоял в сарае, а хоронить собирались только завтра. Почему завтра? Не знаю, мама так сказала… Я ещё слышала, что она говорила нашей соседке тёте Наде, что все близкие люди только завтра смогут приехать. Может именно из-за них всё перенесли на завтра? Возможно. И пока мать болтала с тётей Надей, я стояла и гладила пыльную крышку гроба, боялась поцарапать его…
Шли обидчивые минуты не торопясь, а часы летели за считанные вздохи. И что я только тогда не делала: стояла, сидела, клала осторожно голову на этот гроб и также оплакивала кончину своей гордости, защиты, любви, родной крови… Ближе уже к настоящему вечеру, на улице пошёл дождь. Через пару минут прибежала мама, и увидела меня в слезах около этого гроба. Обычные матери сразу хватают своего ребёнка за руку и тащат в дом, пить чай и готовиться к завтрашним похоронам, а моя лишь тихо подошла, и обняла. Обнимала она так сильно, так тепло, что вроде истерика уходила от меня. Вдруг я почувствовала сбитое дыхание, и учащённое сердцебиение, и мама начала судорожно всхлипывая твердить следующее:
— Пусть и вор он. Вор чужого внимания! Пусть он в общем никудышный в хозяйстве. Прости Господи! Прости…
Я была довольно поражена этой искренной, словесной боли, но я решила поинтересоваться:
— Маменька, а почему никудышный? Его же и собачка, и коровка, и курочки любили…
— Одно то и дело, что любили его! Хотя он им даже попить не давал… Только и делал, что убивал их и ненавидел в глубине души! Как и меня… Убивал. Так и тебя… Ненавидел.
Сколько уже лет прошло с этих открытых слов об любимом мне человеке, что по сей момент помню. Слово в слово… Я ушам своим не верила, не верила и маме. Не верила, что мой ясный луч добра, честности, искренности и справедливости приходится в маске, а под ней находилась лишь суровая гниль, как она твердила. Но я не верила, и по сей день не верю.
Около часа совместной печали и разочарований мама ушла в дом, оставив меня в покое. Как я тогда и предполагала, она сразу же уснула, истребив все свои силы для открытия душевной боли и мучений. Постепенно наступала тёмная, тугая ночь. Ходила кругами, сторожила гроб, а по потолку и стенам были слышны скрипы и пищание чёрных, голодных крыс. Страх в это время меня не посещал, так как его место до сей поры занимала горе. Горе, которую не перебьёшь ничем. Ни острым лезвием ножа, ни высоко градусной водкой — ничем! Этот шрам на душе у меня скорее-всего останется до самой моей кончины.
Ночь шла, крысы уже бегали передо мной, не стесняясь ничего и никого. Вроде страх и был, а вроде и не был. Я уже не помню. А может я уже тогда не знала о нём… Не знаю, не помню… Но, если даже не знала, тогда зачем же я залезла к покойному отцу в гроб, в его уже холодный объятия?.. На разрыв рыдала на его груди, это я точно помню. Просила отца, обнять меня как можно крепче, как раньше, при жизни, но он меня не слышал… А может и слышал? Не знаю. Он уже был весь холодный, весь покинутый душой из жизни неправильной, людской! На что я уснула, вся красная и опухшая от слёз. Мне снился папа. Весёлый. Искренний. Живой! Он меня крепко обнял, и я его в ответ. Сколько я его облила вопросами, аж сама не помню какими уже. Но помню, на все эти вопросы он мне отвечал: «Маленькая моя, успокойся пожалуйста. Мы ещё увидимся, не переживай. Здесь мне очень хорошо и спокойно, но без вас мне тут очень туго…» На утро мама меня разбудила, на лице не было ни удивления, не безразличия, ничего, лишь грустная улыбка.
— Мама, мамочка, — хриплым голосом я её созывала.
— Что такое, моя хорошая?
— Тебе тоже папа снился?..
На что её глаза были полностью наполнены слезами…
Похороны наступили. Собралось не так много народу, как ожидалось. Кто плакал так же, как и я ночью. Кто смотрел спиной, раскуривая новую, качественную трубку. Но только я одна стояла, с холодом наблюдала за всем этим, боясь пошевелиться. Ведь я тогда впервые на похоронах присутствовала, так ещё у своего самого близкого человека, защитника и символа любви, храбрости, честности, даже не задумываясь о тех маминых словах. Пока я смотрела, как гроб постепенно закапывали, боковым зрением я заметила, что за моей мамой, которая была полностью одета в чёрное её утешал Григорий Александрович, лучший друг моего отца. Обнимал её, звал в город, в ресторан, отвлечься предлагал, нельзя же быть убитым горем. И схватив её за талию, она отодвинула его и дала очень сильную пощёчину, что аж сам Григорий Александрович отлетел куда-то в сторону. Послала куда подальше.
Я тогда была просто поражена, поступком Григория Александровича, от бывшего лучшего друга моего отца, что на собственных похоронах своего верного товарища, с которым через многое прошли, пытался увести его супругу. Но после поступка моей мамы, я тогда в душе очень сильно гордилась ей, что не посмела близкие, но при этом и чужие руки себя касаться. Только после как мы пришли домой, мама при готовки чёрного хлеба, произнесла фразу, которая стала моим символом вечной, верной любви: «Лучше я буду жалкой, глупой вдовой, чем буду налево ходить от своей пожизненной, пусть и бестолковой любви».
И после всего этого, я по сей день вспоминаю, как я с мамой ходила к отцу в холодное и мрачное кладбище два раза в неделю. Вот, если бы у нас не было бы забот, мы каждый день к нему бы ходили. Помню… Я и мама. Холодное кладбище. Говорим в пустоту, смотря на крест, на котором было отчётливо вырезана на дубовом кресте его имя, отчество и фамилия: “Святослав Евгеньевич Бущуев”. И конечно дата рождения, смерти красивым почерком: “16.04.1876 по 27.02.1917” И перечитывая эти цифры, понимаю, что однажды могу потерять свою маму. Так же неожиданно и не вовремя…
Войдите, чтобы оставить комментарий