«Цветут золотые шары…»

Аннотация:

Первая любовь не всегда безответна, но почти всегда горька и зачастую приносит разочарование. Именно в этом придется убедиться Денису, главному персонажу, от чьего лица и ведется повествование.

Глава первая

1.

Знаете, как цветут “золотые шары”? Это цветы на длинных стеблях, ярко-ярко желтые, с пышными головками как у хризантем. Может, они действительно относятся к классу хризантем, не знаю. Еще эти цветы считаются деревенскими, поскольку растут обычно рядом с палисадниками у деревенских домов.

Или на свалках. Или на пустырях.

Так вот, цвести “золотые шары” начинают в августе и потому, по словам Насти, цветут они “грустно”.

Настя – моя девушка. Единственная, любимая.

Бывшая.

Есть что-то невыносимо пошлое, даже подлое в этом определении – бывшая/бывший. Словно речь идет о ненужной, износившейся вещи. О шоколадной обертке, небрежно скомканной и брошенной в урну. Сколько пренебрежения в этом слове! Оно будто безжалостно перечеркивает все, что ты когда-то испытывал в отношении человека, в данном случае – девушки. Будто разом перестали существовать ваши прошлые встречи, и перестали искриться всеми цветами радуги лучшие моменты этих встреч… словом, мир стал терять краски.

Как-то Настя мне рассказала, почему она так любит цветы. Самые разные, все подряд, без разбору. Почему, находясь за городом, на природе, в какой-то момент может просто замереть, любуясь пейзажем.

Нет, в их роду не было художников. Просто в четырехлетнем возрасте девочка начала слепнуть. Объективных причин для этого не имелось, глазные нервы были в порядке. Причина крылась в мозгу.

В четыре года Настя лишилась матери. Та не умерла, просто бросила ребенка на попечение отца, отбыв с новым мужчиной в далекие края.

Кажется, на Дальний Восток.

А Настя стала слепнуть. Окружающий мир потерял краски, подернулся серой пеленой и периодически попросту исчезал. Врачи безуспешно бились над этой проблемой, но в результате могли лишь развести руками – дескать, поделать ничего не можем, проблема исключительно психосоматическая и, возможно, когда исчезнет причина слепоты, то есть, мать вернется, ребенок снова сможет видеть.

Мать не вернулась, как Настя узнала много позже, новый возлюбленный в порыве ревности расправился с золотоволосой красавицей при помощи вульгарного кухонного ножа, но Настя все-таки прозрела. Это произошло спустя полгода после исчезновения матери. Отец отвез дочь в деревню, к каким-то родственникам, кажется, к двоюродной бабушке Насти. И бабуля что-то “нашептала”, как в шутку мне поведала Настенька. А, может, и не в шутку. Так или иначе, девочка выздоровела и мир опять заиграл перед ней всеми своими богатыми красками. Может, даже ярче, чем прежде, ибо Настя слишком хорошо помнила моменты ужаса, когда этот мир попросту исчезал.

* * *

2.

…Познакомились мы с Настей, когда нам обоим было по шестнадцать лет. Кто-то тут же сделает вывод – классическая первая любовь, банально и даже отчасти пошло. И мысленно “нарисует” картинку-клише – в выпускной или предвыпускной класс приходит девочка, на первый взгляд совершенно непримечательная, но при ближайшем рассмотрении довольно милая и, конечно, миниатюрная. Ее начинают травить или буллить, но, разумеется, находится “хороший парень” – косая сажень в плечах, мужественный подбородок, прямой, ясный взгляд, – и берет ее под свою защиту. Ну, а дальше, само собой, первый поцелуй и прочее.

Признайтесь, так вы подумали?

И ошиблись практически во всем.

Начиная с того, что Настя со своими ста семьюдесятью тремя сантиметрами роста уж точно не выглядела “миниатюрной”, разве что ее можно было назвать “хрупкой” ввиду отсутствия лишних килограммов, заканчивая тем, что учились мы с ней в разных заведениях – я в муниципальной средней школе, Настя – в элитной гимназии с углубленным изучением иностранных языков.

И встретились мы с ней на пустыре, куда меня притащили школьные отморозки с целью расправы. Так что жертвой буллинга был я, а вовсе не Настя. Настенька просто в тот момент выгуливала свою псину – породистого черного дога с банальной кличкой Лорд.

Именно этот Лорд, спущенный Настей с поводка, и помешал подонкам завершить начатую надо мной экзекуцию. Вдобавок Настина решимость, с которой та схватила первую попавшуюся палку и врезала ею по заднице вожака стаи отморозков.

Отморозки не столько испугались, сколько растерялись и решили с “бешеной девкой” и ее псиной не связываться. И мы вместе с Настей благополучно ушли со злосчастного пустыря. Причем, она держала меня за руку. Хоть я был и выше, и крупнее.

…Тот момент собственного позора я хорошо запомнил. И так же отлично запомнил, как легко и непосредственно Настя держалась со мной, ничуть не выказывая презрения к “слабаку”.

Впоследствии до меня дошло, что значит обучение в элитной гимназии. Нет, настоящих, истинных мажоров, по словам Насти, там было раз два и обчелся, детки олигархов обучались, естественно, за границей, на худой конец – в закрытых частных школах-интернатах. В Настиной же гимназии учились отпрыски так называемого “среднего класса”. И львиная доля педагогических усилий уходила на обучение деток хорошим манерам.

Не просто умению пользоваться за столом салфетками и приборами. Их воспитывали как аристократов. А признак истинного аристократизма – ничем не выказывать своего превосходства перед “чернью”. Учащиеся муниципальных школ определенно являлись в глазах этих деток натуральной чернью. Деток, умеющих болтать по-французски не хуже дворян позапрошлого века, а по-английски не хуже чистокровных англичан.

Справедливости ради надо отметить, что в данную гимназию брали далеко не всех желающих, чьи родители способны оплачивать обучение. Дети должны были обладать хорошими задатками и способностями, а родители – являться “белой костью”. К “белой кости” Настин отец, преподаватель вуза, доктор математических наук, безусловно, относился.

Замену Настиной матери он, кстати, так и не нашел. Предполагаю, что и не искал.

Итак, учащиеся элитарной гимназии обязаны были идеально выглядеть и вести себя тоже идеально. Те, кто хоть раз проявил признаки неподобающего, маргинального поведения, безжалостно отчислялись, не помогали никакие деньги и никакие угрозы со стороны родителей.

Заведение дорожило своей репутацией. И своими учащимися – всегда опрятными, вежливыми, аккуратно причесанными, приветливыми в общении, старательными в учебе… и глубоко порочными по натуре.

Истинный порок никогда не выпячивается. Он укореняется в мыслях, в душе. А юные души, как известно, очень восприимчивы. Как к хорошему, так и дурному.

К шестнадцати годам элитарные гимназисты и гимназистки отлично разбирались в иностранных брендах, прекрасно водили машины, умели смешивать коктейли и даже кое-что еще, не совсем легальное и поднимающее настроение. Девственников среди них не было по определению, во всяком случае – ментально, однако, за все время существования гимназии не отмечалось ни одного случая незапланированной беременности, как и случаев насилия как над девочками, так и над мальчиками.

Все обязано было выглядить пристойно. Детки тусовались в строго определенных местах, охраняемых сотрудниками ЧОПов, нанятых, разумеется, заботливыми родителями. По подворотням такие детки не шатались, так же как и по маргинальным забегаловкам.

Практически каждому было уготовано светлое будущее, мальчикам – в основном на дипломатическом поприще, а девочкам – в роли жен дипломатов или переводчиц. Кстати, внешним данным девочек тоже придавалось немалое значение. Во всяком случае, среди Настиных однокашниц и одноклассниц дурнушек я не встречал.

* * *

3.

Тут, конечно, кое у кого могут возникнуть сомнения – каким образом девушка из элитной гимназии, почти наверняка будущий переводчик, все-таки “замутила” с безродным щенком?

Ну, во-первых, к разряду маргиналов я тоже не относился. Хоть своего родного отца и не помнил, имел отчима, с которым у нас были нормальные, даже теплые отношения. Тот являлся предпринимателем, владел собственным производством, и наша семья однозначно не бедствовала.

И во-вторых, среди своих одноклассников я слыл в некотором роде “ботаном”, являясь неспортивным очкариком, вдобавок, отличником. После, начав встречаться с Настей, я естественно привел себя в форму, при помощи бега по утрам, тренажеров и даже с подачи отчима посещая секцию айкидо. К семнадцати годам я выглядел парнем крупным и достаточно высоким – сто восемьдесят три сэмэ. Словом, не одной только Насте было не стыдно пройтись с таким по улице, заглянуть в кафе-мороженое и в кино.

Что мы и делали. Несколько раз вместе прогуливали ее пса – на поверку свирепый дог оказался не таким и свирепым, а спокойным и даже добродушным. Я познакомился с Настиным отцом, пожилым человеком, исключительно приятным в общении и даже чем-то смахивающим на доброго волшебника Гэндальфа из саги о Властелине Колец.

В Насте, являвшейся его единственным и, увы, поздним ребенком, он, конечно, души не чаял. И, подобно большинству поздних детей, Настю никак нельзя было назвать заурядной.

Читать она научилась уже в четыре года. Учась в школе, занималась музыкой и рисованием, а также танцами, но лишь для общего развития. По-настоящему ни игра на фортепьяно, ни акварельные краски, ни зажигательная ламбада ее не увлекали. Как, впрочем, и строгие математические формулы, которым посвятил жизнь ее отец.

Настя умела поддержать разговор, с ней можно было болтать практически на любые темы, ее заразительный смех никогда не звучал вульгарно… В моих глазах она была лучшей девушкой на свете. И, разумеется, я влюбился в нее по уши.

…Я тут уже упоминал о внутренней испорченности элитарных гимназистов. Определенная доля цинизма – подчеркиваю, цинизма, а не испорченности, – присутствовала и в Насте. Во всяком случае, восторженно-глупых, пафосных и наивных суждений, которые так любили иной раз изрекать мои одноклассницы, я от Насти не слышал.

По-настоящему, “по-взрослому” близки мы с Настей стали примерно через год после знакомства. Нам было уже по семнадцать, мы заканчивали школы , вернее, я – школу, а Настя – гимназию, и нас ждала учеба в вузах – Настю в универе, на факультете романо-германской филологии, меня – в политехническом, на факультете программирования.

…Все случилось на даче Настиного отца, куда мы отправились вдвоем, отпраздновать начало новой, взрослой жизни. При себе у нас была бутылка шампанского, кое-какие деликатесы, вроде икры и сервелата, а на десерт – черешня и абрикосы.

Сейчас я склоняюсь к мысли, что Настя вполне была готова к тому, что произошло. Что она вообще все заранее спланировала. Несмотря на то, что физически она была девушкой и я стал ее первым мужчиной, ментально Настенька давно девственницей не являлась. Может, здесь роль сыграл и неблаговидный поступок ее матери, о котором Насте, разумеется, благодаря злым языкам, было известно с раннего возраста, может, общение с элитными детками сыграло свою роль, но к дефлорации Настя отнеслась как к не слишком приятной, но, увы, необходимой процедуре.

Итак, я стал Настиным первым мужчиной, но самым абсурдным являлось то, что она не была моей первой женщиной – за полгода до этого я, будучи нетрезв, согрешил со своей одноклассницей Малининой. Согрешил спонтанно, можно сказать – сгоряча. Перед этим мы с Настей крупно поссорились, я сдуру приревновал ее к ее однокласснику, даже затеял драку… а когда спустя три дня явился к ней домой с повинной, держа в руках букет роз и коробку бельгийского шоколада, Настя попросту не пустила меня на порог.

С досады я согласился на совместную пьянку уже со своими, тем более, что Малинина меня настойчиво приглашала.

Короче, случилось. К счастью, тяжких последствий в виде спонтанной беременности это не повлекло, но неприятное объяснение с обесчещенной девушкой мне выдержать пришлось.

Потом Настя все-таки отошла, признав, что ее одноклассник Коржиков “тоже хорош, не умеет вовремя прикусить свой дурной язык”, и мы помирились. К моему величайшему облегчению.

* * *

…Дайте перевести дух. Я еще продолжу. И всё поясню. И обо всем расскажу. Не в угоду гипотетическому читателю, а для себя. Прежде всего это нужно мне самому.

* * *

Глава вторая

1.

…Золотые шары в палисаднике моей бабушки снова цветут. Снова предвещают скорое наступление осени.

Вообще-то, как говорила Настя, дарить желтые цветы – дурной тон. Это к разлуке. К расставанию. Посему желтых цветов я ей не дарил. Да и в приметы не верил.

И сейчас не верю. С Настей нас разлучили не желтые цветы.

…Прикрываю глаза и перед мысленным взором опять встает тот звонкий, солнечный сентябрь, может, последний сентябрь, когда мы с Настенькой были беззаботны, когда принадлежали друг другу безоговорочно и никаких темных пятен на горизонте будущего не просматривалось.

Ну ни одного пятнышка.

…Тогда был “яблочный” год. Урожайный. Мы приехали на дачу Настиного отца, якобы, собрать урожай, на деле – чтобы уединиться без помех. Как сейчас вижу – Настенька, подпрыгнув, тянется к румяному яблоку на ветке, а я невольно любуюсь ее тонким силуэтом, слегка растрепавшейся косой, в которой запуталось солнце и отливает бронзой, любуюсь ее нежным румянцем, ее улыбкой…

Я еще не описал Настину внешность? А тут и описывать нечего: она была просто красива. Чертовски красива, без оговорок и вывертов. Волосы темные, вернее – темно-каштановые, глаза темно-серые с отчетливым синим оттенком, меняющие цвет в зависимости от настроения, освещения и еще бог знает чего, иногда они становились серо-голубыми, светлыми до прозрачности, иногда – почти черными.

Кожа нежная, чистая, как у ребенка. Тонкие черты. Озорная улыбка.

Не умею я описывать. Одно скажу – красивее девчонки в реале я не встречал и вряд ли встречу. Но любая вещь или явление имеет свою оборотную сторону: мой школьный друг Коробейников, к примеру, увидев Настеньку впервые, обозвал меня глупцом – дескать, с ТАКОЙ только дурак свяжется. Санька был почему-то изначально уверен, что рано или поздно Настя меня бросит.

В итоге так и случилось, но в тот момент я едва не съездил другу по физиономии. Прошипел: “Завидуй молча”, на что Коробейников лишь фыркнул – дескать, было б чему завидовать, подумаешь, подцепил смазливую гимназисточку, сам же потом раскаюсь.

Куда больше уязвила реакция бабули. Той Настя даже понравилась, тем не менее бабушка наедине мне сказала: “Не по тебе эта королевишна, Дениска. Не тех кровей. Да к тому ж, слегка не от мира сего… Ты, уж не обижайся, для нее щенок, а ей нужен волчара.”

В конце концов, волчара Насте и подвернулся. Точнее, положил на нее свой хищный глаз. Но это случилось много позже, а тогда я лишь отмахнулся как от Санькиных замечаний, так и от бабулиных “пророчеств”. Я любил Настю и был уверен, что она любит меня, а прочие нюансы были неважны.

Кстати, ее отец относился ко мне хорошо, едва ли не как к члену семьи. Да и я старался всячески им с Настенькой помогать, по мере сил и возможностей, учитывая, что профессор Воронцов был действительно пожилым человеком, и в последние годы жизни серьезно болел…

Но не надо о грустном. И так тошно, хоть волком вой.

* * *

2.

…Мы существуем не в вакууме, увы. Посему Настя от души ненавидела слащавые истории, где главная героиня пользуется бешеной популярностью среди альфа-самцов, а прочих девушек будто бы и нет.

Мы существуем в социуме.

И я должен был предвидеть, что наша с Настенькой “идиллия” в любой момент может разрушиться под влиянием внешних факторов.

И этим внешним фактором явилось то, что Настю ЗАМЕТИЛ мажор. Нет, не тот силиконовый “мажорчик” из женских романов, чьи выдающиеся внешние данные могут конкурировать разве что с его неумеренной щедростью и непомерной тупостью вкупе с необузданной похотью. Отнюдь. Мажор отучился в Англии и настолько, видимо, влился в ту среду, что изъяснялся по-русски с заметным английским акцентом. Никаких выдающихся внешних достоинств у него не было, скорее, наоборот – невысокий, щуплый, кожа лица оставляла желать лучшего… Как однажды полушутливо заметила Настя, на его фоне я выглядел просто-таки Иваном-царевичем, ибо был и выше, и шире в плечах, и лицо у меня чистое, и черты…

Да не в этом было, собственно, дело.

Проблема заключалась в том, что мажор категорически не признавал слова “нет”.

Впервые я его увидел, когда тот приперся к Насте прямиком домой, с пафосным букетом цветов, вдобавок, в сопровождении охранника. Наличие охранника и остановило меня от вполне естественного порыва спустить этого “казанову” с лестницы. Да и Настя бы такого поступка не одобрила – она в принципе была против любого насилия.

Итак, мажору все-таки указали на дверь, но он не угомонился и даже привлек папеньку-финансиста, чтобы все-таки добиться Настиной благосклонности. Впрочем, ничего он тогда не добился. В любом случае Настеньке было не до мажоров – здоровье ее батюшки серьезно ухудшилось, шла речь о госпитализации. Разумеется, Настя была страшно подавлена и я старался как можно чаще быть с ней, всячески помогал – в основном, выполняя простую домашнюю работу, требующую физической силы, но и материально тоже – я с семнадцати лет подрабатывал установкой компьютерных программ и даже мелким ремонтом тех же компов. Да и отчим, втайне от матушки, снабжал меня некоторыми суммами “на карманные расходы”. Он был в курсе того, что у меня есть постоянная девушка и отношения у нас с моей девушкой очень серьезные.

Тогда я так думал, во всяком случае. Что у нас с Настей все серьезно. Я даже преподнес ей кольцо – не медную дешевку, настоящее золотое колечко с аметистом, и Настя его приняла…

Тут надо заметить, что она вовсе не была любительницей всяких цацек, и одевалась весьма скромно. Излюбленный “прикид” – джинсы, футболки, рубашки, скроенные на мужской манер, из обуви – туфли-“балетки” или кроссовки. В холодное время года предпочитала куртки и пуховики вместо модельных пальто или кокетливых полушубков. Минимум косметики, а то и полное ее отсутствие, волосы обычно заплетались в косу, реже просто убирались в хвост. Настя будто намеренно стремилась быть максимально незаметной.

Но, конечно, незаметной она не была. Натуральную красоту не скроешь. Как и длинные ноги, узкую талию, в меру выраженные бедра и походку модели – идеально прямая спина, откинутые плечи… Все это получалось у Насти естественно. Все было ей дано от природы.

На нее никогда не надоедало смотреть. Мне, во всяком случае.

Стоило ли удивляться, что и пресыщенный мажор не мог ее не заметить и, соответственно, запасть?

…Тогда я не придал большого значения поползновениям этого “глиста” – так я мысленно окрестил единственного сынка состоятельного папеньки. Было не до того. Настя буквально спАла с лица и исхудала до прозрачности, переживая за пожилого отца, я, соответственно, переживал за нее.

Но все рано или поздно проходит, меняется в лучшую сторону. Настиному отцу стало лучше, он выписался из больницы, прошел курс реабилитации в хорошем санатории и наконец вернулся к преподавательской работе, а Настя…

Настя стала МЕНЯТЬСЯ. Да что там? Она действительно изменилась. И если кто-то, вроде ее университетских подружек, считал, что изменилась она в лучшую сторону, то я лично так не думал.

Совсем наоборот.

Настенька сделалась более женственной.

Обычные джинсы с кроссовками сменились юбками, блузками и обувью на тонком каблучке, умело наложенная косметика подчеркивала миндалевидную форму выразительных глаз, длину густых ресниц, “соболиные” брови приобрели более четкую форму, как и очертания чуть припухших, в меру чувственных губ. У Насти обозначились идеальные скулы, прекрасной формы лоб… Роскошная коса была безжалостно укорочена минимум наполовину, теперь Настино лицо обрамляли длинные локоны, и в какой-то момент мне пришло в голову, что она стала напоминать куклу. Красивенькую куклу Барби, игрушку маленьких девочек и состоятельных господ. Если вы понимаете, о чем я.

Наверняка понимаете.

У Насти появились от меня тайны. У Насти началась СВОЯ жизнь, никак не пересекающаяся с моей.

Она слишком часто стала задерживаться после занятий. И отчего-то страшно полюбила засиживаться в библиотеке. Не поймите неправильно – Настя действительно любила читать, причем, бумажные книги, могла уединиться на несколько часов с толстым томом… но все это она делала обычно, находясь дома – у ее батюшки была прекрасная личная библиотека.

А теперь она часами пропадала в библиотеке публичной. По крайней мере, так она объясняла свое отсутствие.

Поначалу я старался себя уговорить, что ничего ужасного не происходит, по мере взросления моя девушка, наконец, осознала себя полноценной женщиной, а не пацанкой, вот и старается выглядеть женщиной, открыла для себя мир салонов красоты, бутиков и СПА… но – для КОГО?

Я-то ведь любил и принимал ее в любой ипостаси. Или она стремилась привлечь к себе чье-то постороннее внимание?

Ни черта я тогда не знал, не понимал и не видел.

Точнее, не хотел видеть. До последнего.

До того момента, пока меня не взяли безжалостно за шкирку, как глупого щенка и не ткнули носом в реальность.

И сделала это Настина подруга. Лучшая подруга. Впрочем, к тому моменту подругой ее назвать уже было сложно.

Настя с Вероникой сдружились с первого курса. Сидели всегда рядом, в какой бы аудитории не проходили занятия. И со мной Настенька ее охотно познакомила, знала прекрасно – на ее фоне Ника лишь “серая мышь”. Да я и сам видел в Веронике хорошую приятельницу, не более.

Однажды Настя со смешком заметила, что Ника, похоже, в меня влюблена. Я, разумеется, ощутил неловкость, подумав, что Настенька всего лишь шутит.

Но она не шутила. Ника действительно была ко мне неравнодушна. Что, впрочем, до меня дошло много позже и уж точно не осчастливило.

* * *

3.

…Это был осенний день. Не замечали, что осеннее солнце имеет особенный, оранжевый оттенок? Или такое впечатление складывается из-за желтой и красно-бурой осенней листвы?

Занятия в политехе закончились раньше обычного, и я захотел встретить Настю у стен ее университета. По пути купил астры у одной из старушек, что обычно сидят со своими цветочными ведрами на углу какого-нибудь универсама или просто… на углу. Роскошные астры просто-таки впрыгнули мне в глаза – самых ярких и насыщенных цветов – густо-малиновые, лиловые, фиолетовые, нежно-розовые и ослепительно белые. Я остановил выбор на снежно-белых и лиловых. Подумал, что Настенька наверняка оценит. Давненько не дарил я ей цветов… А потом, возможно, согласится мотануться на дачу ее батюшки. С собой прихватим арбуз или сладкую дыню – Настя обожает дыни, может, еще и бутылку хорошего вина – темно-бордового, из французских виноградников… Настя, разумеется, спросит, по какому поводу пиршество, а я отвечу, что просто хочется расслабиться, пятница как-никак… а позже снова заговорю о браке, о том, что нам, пожалуй, пора официально оформить отношения. Как-то мы об этом уже заговаривали, точнее, я заговаривал, а Настя отвечала, что “в принципе” согласна, но сейчас не время, папа болеет, ей нужно серьезно заниматься учебой, и не только ей, но и мне… в конце концов, мы и так вместе, брак – только пустая формальность. Вот если б намечались дети… но они ведь не намечаются, правда?

Насчет детей Настя твердо придерживалась позиции – сначала закончить учебу, потом окончательно встать на ноги, найдя приличную работу, и только потом, только потом…

О контрацепции она знала куда больше, чем вроде бы полагается знать двадцатилетней девушке, если судить по фильмам, сериалам и спонтанным студенческим бракам. Порой меня это даже повергало в легкую досаду. Я был настолько наивен – читай, глуп, – что верил, будто случайная Настина беременность подвигнет ее пойти со мной под венец.

Я заблуждался. Я вообще во многом тогда заблуждался.

В слишком многом.

…Итак, я подъехал к университетскому корпусу аккурат в то время, когда, по моим прикидкам, занятия у Насти должны были закончиться. Увы, не на собственной машине – машину мне отчим посулил лишь по получении диплома. У Настиного батюшки имелись старенькие “жигули”, на которых тот обычно ездил на дачу. Моя девушка тоже умела водить машину, у нее имелись права, но делала она это крайне неохотно.

Короче, подъехал я к универу на общественном транспорте и на нем же – рейсовом автобусе, – намеревался ехать вместе с Настей в дачный поселок. Только ехать никуда не пришлось.

Я остановился у ограды университетского сквера, высматривая среди стаек студенток свою Настю, но высмотрел лишь ее подругу Нику – невысокую, довольно полненькую блондинку с короткой стрижкой и весьма приятным лицом, но лишь приятным, не более. Я уже упоминал, что на фоне более ярких, длинноногих студенток Вероника выглядела если не совсем “серенькой мышкой”, то весьма близко к тому.

Однако, в настоящий момент эта “мышка” была весьма воинственно настроена. Встретилась со мной взглядом и решительно зашагала навстречу. Мне не оставалось ничего другого, как изобразить приветливую улыбку.

– Привет, Ник.

– Привет, Дэн, – отозвалась Вероника. Легким кивком указала на цветы у меня в руке. – Стасю встречаешь?

Настя не слишком любила, когда ее называли Стасей. А если точнее, терпеть не могла. Но Ника явно сделала это намеренно.

– Настю, – подтвердил я и увидел на лице Вероники весьма кислую улыбку.

– Не жди, она уже ушла. Точнее, уехала.

У меня, разумеется, екнуло сердце. И возникло ощущение, будто мне в грудь сунули ледышку. Прямиком в сердечную мышцу.

– То есть?

А Ника неожиданно взяла меня за локоть.

– Пора тебе кое-что узнать, Дэн. Но тут разговаривать неудобно, – обвела выразительным взглядом пространство, наполненное студенческим народом, – Пойдем в кофейню? Тут недалеко.

– Погоди, ты о чем? – я нахмурился, хотя сердце уже начинало ныть, предвидя нечто отвратительное, что мне определенно собиралась сообщить Настина однокурсница.

Подругой ее уже вряд ли язык повернулся бы назвать. Мой язык, во всяком случае.

Позже я думал, что легко мог отказаться от предложения Вероники и продолжать пребывать в блаженном неведении,однако, какой смысл? Рано или поздно неприглядная правда все равно бы всплыла, как всплывают утопленники. Рано или поздно я бы все равно убедился, что порочность деток из привилегированной гимназии не могла не коснуться и Настеньки.

Хотя она, конечно, не была испорчена окончательно. Просто смотрела на некоторые вещи проще, чем принято в обывательской среде. В среде элитной многие, казалось бы непозволительные, вещи считаются нормой…

* * *

Глава третья

1.

…Воспоминания тоже должны приходить постепенно. Если они обрушиваются скопом, так и спятить недолго. Посему повествование мое не стремительно летит, а динамично движется.

…Итак, я согласился на разговор с Настиной однокурсницей Вероникой, хоть и предвидел, что разговор этот приятным определенно не будет. А если начистоту, он будет гнусным.

И я не ошибся.

…Думаю, Ника отлично сознавала, что совершает подлость. Что ее к этому подвигло – зависть к более яркой, более сексуальной подруге? Досада? Или, может, она действительно была ко мне неравнодушна и хотела добиться моей благосклонности, опорочив Настеньку? Последнее предположение совсем глупо, однако, как известно, чужая душа – потемки.

Вероника не сразу приступила к разговору, да и я ее не торопил, прекрасно понимая уже в тот момент – ничего хорошего не услышу. В кофейне мы взяли по чашке кофе – я традиционный эспрессо, Вероника не менее традиционный капуччино, вдобавок, пирожное. Расплачивался я, накануне получил заработанное в фирме по починке компов, где числился внештатным сотрудником, да и отчим подкинул с барского плеча за мою активную помощь бабуле – его матери, – на осеннем огороде. Кстати, ба я помогал бескорыстно, как родной, нет, даже больше – с родной бабкой со стороны матери у нас были прохладные отношения.

Однако, меня снова уводит в сторону. Отчаянно не хочется вспоминать тот разговор.

– Начинай, – я прервал неловкую паузу, возникшую между мной и Вероникой, – Куда Настя уехала?

Ника слегка покраснела, на секунду отвела глаза. Но потом, видимо, собралась с силами и посмотрела на меня прямо.

– Ну, я не знаю, куда именно она уехала… Они уехали, – подчеркнула местоимение, – Куда ОНИ вообще ездят по пятницам.

Меня, разумеется, бросило в жар.

– В смысле – они?

Ника опять опустила взгляд.

– Ну, Стась… Настасья и ее… папик. Спонсор. Знаешь, некоторые девушки не видят ничего зазорного в том, чтобы завести себе… спонсора. Покровителя.

Я натурально ощутил удушье. Первой защитной реакцией мозга была – ложь, клевета, наговор. Наглый поклеп.

Но память тут же услужливо подсунула назойливого мажора, невзрачного юношу в брендовых шмотках, на новейшей машине премиум-класса, с личным водителем… Юношу, подъезжавшего к университетскому корпусу с целью встретиться с Настей, вручить ей изысканные розы… предложить… Что такой тип мог предложить девушке? Само собой, приятное времяпрепровождение где-нибудь в пафосном кабаке или того хлеще – на яхте или вилле…

– Ты с ума сошла? – сорвалось у меня с языка еще до того, как я осознал, что не следует так говорить с девушкой. Вполне достойной девушкой, не замеченной ни в чем порочащем, дочерью медиков, скромницей и отличницей.

Ника густо покраснела.

– Я честно не хотела тебе ничего говорить, Денис, просто… просто не могу уже видеть, как ты… ты же ничего не замечаешь! – выпалила Вероника с подозрительным блеском в глазах – неужто готова была разреветься? – Все всё видят, только ты не замечаешь! Да она ведет себя как… как…

“Как шлюха”, – вот что собиралась, но так и не решилась выпалить Настина однокурсница и в прошлом – подруга.

Впрочем, в озвучке отдельные слова и не нуждаются.

Новый имидж, дорогие шмотки, салонные прически, профессиональный макияж… и регулярные отлучки. То в библиотеку, то зачем-то в поликлинику, то в дорогой салон… то на др к подруге, то к той же подруге на девичник… При этом меня с “подругой” знакомить не торопились.

А я все проглатывал. На все закрывал глаза. И в Насте был уверен абсолютно.

Ни в ком я не был так уверен, как в своей девушке. Ни до, ни после.

Настя преподала мне хороший урок. Да что там? Пожалуй, главный урок в моей жизни.

…Подумали, на этом все и закончилось? Ушла первая любовь, утекла сквозь пальцы, как родниковая вода?

Как бы не так. Кто действительно любил, согласится – в одночасье любовь из сердца не выкорчуешь.

Да и что случилось? Ну, рассказали мне о Настеньке гадость, что с того? Некрасивая подружка позавидовала красивой, делов-то. Плюнуть и забыть. Это клевета, ложь и клевета, больше ничего.

Настенька НЕ ТАКАЯ.

Само собой, такие мысли вертелись у меня в голове, когда я ехал к Насте домой. Уже без астр, разумеется. Самое смешное, я даже не мог вспомнить, где оставил свой букет – у ограды сквера, в кафе, или даже отдал его Веронике? Так и не вспомнил.

Зато хорошо помню, как стоял перед Настей в ее комнате, как распахнув дверцы ее платяного шкафа, яростно стал вышвыривать оттуда ее платья, блузки, брючные костюмы, даже полушубок из натурального меха, которого раньше у Настеньки определенно не было. Как то ли хрипел, то ли рычал подобно персонажу самой низкопробной мыльной оперы: “Вот это – откуда? А это? А вот это на какие шиши?”

Врать не стану – перед приходом к Насте я выпил. Прилично так выпил в первом попашемся бистро, что было для меня совершенно нехарактерно. В нашей семье вообще не было алкоголиков, отчим если и употреблял, то совсем немного, на праздничных застольях. А мы с другом Коробейниковым если и собирались прибухнуть, то пили исключительно пиво и то не более пары банок “на рыло”.

В общем, повел я себя по-свински, а Настя лишь молча наблюдала за моей истерикой. Наконец, я дошел до того, что попытался схватить ее за плечи с намерением хорошенько встряхнуть, но тут ее Лорд, дог угольно-черного окраса, до этого лишь приглушенно рычавший, бросился на защиту своей хозяйки и, если б не Настино: “Назад, мальчик! Отрыщ!”, думаю, мне пришлось бы очень несладко.

Лишь в это мгновение я мало-помалу начал приходить в себя. Увидел бледную Настю, слишком бледную, даже губы ее посерели, а глаза, напротив, почернели, увидел, какой устроил бардак в ее комнате, увидел грозные клыки Лорда, удерживаемого Настей за ошейник и, наконец, услышал ее негромкое:

– Ты не в себе, Дэнни. Поезжай домой и проспись. Завтра поговорим.

Но завтра мы не поговорили. И послезавтра – тоже. В тот день, когда Ника решила открыть мне глаза на то, что, по совести, было знать необязательно, и когда я ворвался, фактически невменяемый, к Насте, и устроил безобразную разборку, Настин отец снова угодил в больницу. Прямиком с места работы – университетской кафедры. С повторным инфарктом.

Сразу – в реанимацию.

И вновь я услышал Настин голос по телефону лишь спустя неделю. Срывающийся, рыдающий голос.

Ей не нужно было проговаривать, что произошло, я сразу все понял.

Ее отца не стало.

Настя осталась одна.

* * *

2.

Я сказал – Настя осталась одна? Черта с два.

Она осталась СО МНОЙ.

Ибо, в том состоянии, в каком я ее застал, получив страшное известие и немедленно к ней приехав, Настя не могла ничего. Ни действовать, ни даже толком говорить. Организацией ритуального мероприятия занялся я, не без помощи своего отчима, потом, разумеется, подключились коллеги профессора Воронцова… Всё это время Настя находилась в глубоком трансе.

Отец был ее единственным близким человеком. Единственным человеком, кому она безоговорочно доверяла и кого бесконечно любила. Стоит ли удивляться ее реакции на его кончину? Со смертью отца умерла и часть ее души.

Возможно, лучшая часть.

…А о гнусном поклепе Ники я фактически забыл. Только все же не до конца. Посему появление на похоронах профессора некоего господина лет сорока пяти, по всему – господина состоятельного, явившегося в сопровождении джипа с охраной, меня не могло не насторожить.

Господин непринужденно подошел к Насте, этак по отечески приобнял за плечи, произнес “Держись, девочка” таким тоном, каким обычно с посторонними не говорят. Потом перевел взгляд на меня – я не отходил от Настеньки ни на шаг.

– Вы, вероятно, Денис, ее парень?

Я молча кивнул, недоумевая, откуда этот тип, явно, из тех, кого называют “хозяевами жизни”, может знать мое имя, а тот легонько хлопнув меня по плечу, протянул плотный конверт, из тех, в какие обычно вкладывают хрустящие зеленые бумажки, со словами:

– Это вам на первое время. Береги свою… Настеньку, – при этих словах что-то полыхнуло в его желто-зеленых глазах и будто тень набежала на худощавое немолодое лицо, а у меня странно екнуло под ложечкой.

Господин кивнул и отошел к своей машине, я же не удержался от того, чтобы не толкнуть Настю локтем.

– Кто это?

Та перевела на меня тусклый, заторможенный взгляд. Перед церемонией похорон я дал ей выпить двойную дозу транквилизаторов – таблетки достал отчим -, и Настя пребывала в слегка сомнамбулическом состоянии.

– Кто? – переспросила рассеянно.

Я взял у нее из рук сумочку и, открыв, положил туда конверт с баксами. Закрыв сумку, решил придержать ее у себя – в состоянии полутранса Настя могла запросто оставить сумку в самом неожиданном месте, а потом не вспомнить, где.

– Тот господин. Папик, – вырвалось у меня непроизвольно, за секунду до того, как я сам осознал смысл сказанного.

– Горицкий, – равнодушно ответила Настя, глядя невидящим взором куда-то в пространство. У меня сжалось сердце и самому захотелось плакать.

– Горицкий, – повторила Настя деревянным голосом, – Отец того самого… мажора, – по бледным губам скользнула горькая улыбка, – К кому ты меня ревновал. Совершенно необоснованно, – и добавила, на сей раз посмотрев на меня вполне осмысленно, – Я с ним не спала. Я спала… НЕ С НИМ.

У меня перехватило дыхание. И внезапно все стало ясно. Ясно, как бывает прозрачным ноябрьским днем, солнечным и пронзительно холодным.

Ника мне не солгала. За Настей действительно заезжал некий господин. Господин, чей сын безуспешно ухлестывал за профессорской дочерью и кому она однозначено дала от ворот поворот.

Неказистому сыну было отказано в том, что впоследствии получил его отец – импозантный, ухоженный мужчина с благородной сединой на висках и тонким, жестким, но по-своему красивым лицом и хищными желто-зелеными глазами. Господин, отлично знающий, что за все хорошее в этой жизни надо платить.

И СПОСОБНЫЙ заплатить.

* * *

3.

Впрочем, ни в тот страшный день, ни в последующие я не заводил с Настей разговоров на эту тему. Ни на эту, ни на какую другую. Я боялся одного – что она захочет шагнуть в бездну следом за отцом, и посему старался ни на минуту не оставлять ее одну. Вдобавок, мне пришлось полностью вести хозяйство – не напоминай я Насте периодически, что нужно есть, она бы и не ела. Так и лежала бы, свернувшись в позе эмбриона на отцовском диване, в отцовском кабинете, рассеянно поглаживая верного Лорда, и медленно угасала.

* * *

Глава четвертая

1.

Замечали, что золотые шары особенно ярко цветут в пасмурные дни? Точнее, выглядят особенно яркими. Что осенние цветы вообще имеют более насыщенные краски, едва ли не кричащие, особенно если их сравнивать со скромными весенними пролесками, подснежниками, мать-и-мачехой и прочими первоцветами? Будто природа напоследок спешит побаловать своей обреченной красотой, перед наступлением холодов, серых, промозглых дней… перед приходом беспощадной зимы.

Настенька ненавидела зимы. И осень тоже не любила, разве что в самом начале, в период “бабьего лета”. Никакого очарования в опадающей листве она не находила. Как не видела ничего хорошего в затяжных осенних дождях.

Есть личности, кокетливо заявляющие, что любят дождь. Что, дескать, солнечную погоду предпочитают люди примитивные, они же, натуры утонченные, видят особую прелесть в серых и мокрых днях.

Настя такой не была. Она всегда любила солнце. Солнце, которое в наших краях появлялось не так, чтобы уж совсем редко, но и постоянно, увы, не гостило.

…Я поймал себя на том, что рассказываю о Насте в прошедшем времени. А ведь на самом деле она жива-здорова, она ЕСТЬ, только уже не со мной. Не рядом. Не здесь.

В конце концов, она все-таки ушла. Как это и предрекали – и мой друг, и моя бабуля… и сплетники, любители перемыть кости у человека за спиной.

Но вообще-то, для меня было не важно, кто что болтает. Особенно, “низкие люди”, по выражению Настеньки. И в этом я был с ней совершенно согласен.

* * *

2.

…В первые дни после ухода отца Настя находилась в глубокой депрессии. И я, естественно, не мог ее бросить в таком состоянии, на время отодвинув все гнусные подозрения и догадки о ее неверности. В конце концов, Настя мне в верности и не клялась. И ничего не обещала. И помощи не просила, по большому счету.

Я помогал ей добровольно. И был рядом просто потому, что понимал – без меня ей с навалившимся горем не справиться.

Отчасти это действительно было так. Но лишь поначалу.

Постепенно Настя все-таки начала приходить в себя.

Во всяком случае, покинула отцовский диван и вспомнила, что нужно продолжать учебу. Так мне и сказала, собираясь в университет – отец бы категорически не одобрил, если она бросит бакалавриат за полгода до его окончания и не поступит в магистратуру. А в перспективе – и в аспирантуру. Хотя бы ради его памяти она обязана взять себя в руки.

Я согласился. Настя рассуждала трезво. Хоть окончательно прежней она не стала, но это ее новое состояние тоже имело свои плюсы – теперь Настенька предпочитала приглушенные тона в одежде, закрытые свитера, длинные юбки и обувь на низком каблуке. Хуже ее такой прикид не делал – я уже говорил, что у Насти была отличная фигура и высокий, для девушки, рост. Она просто давала понять, что не желает выглядеть легкомысленной. Так же обстояли дела и с косметикой, которой Настя практически перестала пользоваться. И свои пышные волосы она неизменно забирала в хвост или пучок, зачесывая максимально гладко.

В моих глазах она по-прежнему оставалась красавицей. Да она и была ею. Просто более строгой. Более недоступной.

Вот только улыбалась гораздо реже. И, если улыбалась, это была отнюдь не та искрящаяся, озорная улыбка, как раньше. А ее смеха я не слышал вообще.

Но уговаривал себя – Насте нужно оправиться после огромной потери. В конце концов, многие ли в двадцать лет лишаются обоих родителей, оставаясь круглыми сиротами? Конечно, остается родня по материнской и отцовской линии, но, опять же, так бывает не всегда. По словам Насти, раньше с ними жила старенькая бабушка, но ее не стало, когда Настеньке исполнилось двенадцать лет. А с родней ее матери отец не общался. Те особенно и не настаивали, проживая где-то в глубинке и давая о себе знать разве что редкими телефонными звонками.

Правда, на похороны Настиного отца нагрянула Настина тетка, суетливая, шумная и не в меру активная особа, весьма бесцеремонная. Пыталась насесть на племянницу – как та, дескать, останется совсем одна в трехкомнатной квартире, в ее-то юном возрасте, когда кругом столько жуликов, мошенников и прохиднеев, только и точущих зубы на жилье в центре, да еще в “сталинке”? Я все слышал, поскольку от Насти не отходил. Та выслушала тетку безучастно и молча, а вот я не выдержал. Довольно резко ответил этой особе, что Настенька, во-первых, не одна, что с ней рядом я, а во-вторых, она давно не ребенок и сама способна распорядиться своей жизнью. Тетка презрительно фыркнула, ответив в духе – ты, что ли, молокосос, за Настю все решаешь, и мне пришлось едва ли не в буквальном смысле вытолкать ее за дверь. В тот момент очень кстати рядом “случился” мой отчим, который доступно и лаконично объяснил родственнице из глубинки, что если кто-то и нацелился на профессорскую квартиру, так это она – тетушка со своим семейством. А Настеньку мы в обиду не дадим. Он так и сказал – “мы”. Выглядел и держался отчим внушительно, как и подобает уважающему себя предпринимателю средней руки. Так что самозваной “опекунше” не оставалось ничего другого, как уехать, не солоно хлебавши.

Отчим действительно считал, что рано или поздно Настя станет моей женой. Да и я в глубине души в это верил. У меня были на то все основания.

Ну… так я думал тогда, во всяком случае.

* * *

3.

Ничто не бывает долго неизменным. Правда, обычно изменения происходят постепенно и незаметно, но бывают и исключения.

Иногда все меняется внезапно. И не всегда в лучшую сторону. Хотя, с чьей стороны посмотреть.

Настю вывел из депрессии телефонный звонок. Причем, сделан был этот звонок на стационарный телефон, стоящий в кабинете ее батюшки. Настя ответила на звонок с явной неохотой – устала объяснять случайным личностям, которые просили подозвать к телефону профессора Воронцова, что профессор ушел в мир иной и уже никогда им лично ничего не скажет. Но все-таки воспитание ей не позволило проигнорировать очередной вызов. А потом я, будучи рядом, увидел, как Настя буквально преобразилась. На лице вспыхнул румянец, губы сложились в легкую улыбку, и даже глаза, как мне показалось, вспыхнули. Мне она небрежно махнула рукой – выйди, дескать, разговор приватный и тебя не касается, и я вышел на кухню, где даже взялся за приготовление ужина, впрочем, аппетит уже пропал, ибо я понял, кто звонит.

И не ошибся.

Закончив разговор, Настя тоже вошла в кухню, все такая же разрумянившаяся, непривычно оживленная и прячущая от меня глаза. Опустилась на кухонный диванчик, рассеянно отщипнула пару ягод от прозрачной виноградной грозди, лежащей в вазе для фруктов. Наконец, вскинула на меня глаза.

– Как ты смотришь на то, что я начну работать?

– И бросишь учебу? – меня кольнуло отчетливое дурное предчувствие. Слишком отчетливое.

И слишком дурное.

Настя слегка улыбнулась. Точнее, усмехнулась с долей снисхождения.

– Нет, конечно. Мне просто предложили место переводчика -референта. Личного помощника на переговорах… и прочее. Занятость – пара-тройка дней в неделю… да и то неполных, – Настенька опять отвела глаза. Я был уверен, что она попросту боится встречаться со мной взглядом.

Моя девушка не умела лгать. Вообще не умела. До такой степени, что в подростковом возрасте одноклассники прозвали ее “блаженной”, когда та отказалась поддержать коллективное вранье класса, уж не знаю, по какому поводу, в подробности Настя не вдавалась.

Она не умела лгать ребенком и подростком, но больше не была ни подростком, ни ребенком. Порой сама жизнь подталкивает ко лжи.

И все-таки врать Настенька не умела. Скорее, она бы о чем-то умолчала, нежели солгала.

И сейчас она просто умалчивала. Умалчивала о том, КТО предложил ей эту работу. Весьма и весьма заманчивую для студентки иняза, заканчивающей бакалавриат.

– Это очень хорошая практика, – неуверенно добавила Настя.

Я заставил себя растянуть губы в улыбке. Подозреваю, что получилось неискренне и весьма криво.

– И кто же такой щедрый?

Настя вспыхнула. Как маков цвет, выразился бы любитель изящной словесности. И на сей раз посмотрела на меня прямо. Прямо и с вызовом.

– Да, – негромко сказала моя девушка, – Это Горицкий. Станислав Георгиевич. Председатель правления “Бета-банка”. Доволен?

До какой степени я был “доволен” этим известием, думаю, пояснять не требуется.

– Иными словами, твой “папик”.

Настя покраснела еще гуще. И глаза ее подозрительно блеснули, будто готовы были наполниться слезами. Тем не менее, она взяла себя в руки.

– Присядь, – сказала она непривычно твердым, даже жестким тоном. И я послушно присел. За кухонный стол, на тот же уголок-диванчик, на котором сидела и Настя. Правда, в лицо ей старался не смотреть. Это уже было выше моих сил.

– Я вовсе не собиралась… с ним, – негромко начала Настя, снова потянулась к фруктовой вазе, на сей раз у нее в руках оказалось яблоко сорта “белый налив”. Ее любимого сорта. – Просто в тот момент дела у папы обстояли совсем худо, требовалось дорогущее импортное лекарство… которое, вдобавок, не везде можно было достать. А он… он предложил встретиться. И спросил, чем может мне помочь. Понимаешь? – Настя опять подняла на меня беспомощные глаза, и теперь я отчетливо разглядел в них слезы. – Я прекрасно понимала, чем… как придется его… отблагодарить, но тогда… просто была в отчаянии. Впрочем, это меня не оправдывает, – тихо добавила Настенька, снова отводя глаза и начиная вертеть в своих тонких музыкальных пальцах ненадкусанное яблоко, – Просто из двух зол всегда выбираешь меньшее… да и потом, некоторые вещи слишком преувеличены, не находишь? – по ее губам скользнула кривоватая улыбка, а меня неприятно кольнуло в сердце – сейчас со мной говорила выпускница элитной гимназии. Девушка, получившая прекрасное воспитание, обученная хорошим манерам и впитавшая в себя безграничный цинизм считающих себя элитой.

Элитой, уверенной, что обывательские представления о морали и порядочности годятся лишь для низших существ. Тех, кого сама жизнь вынуждает вести себя “порядочно”.

А элита стоит выше и позволено им куда больше. Просто по праву рождения и происхождения.

– Можешь не уточнять, – бросил я резко и вознамерился встать из-за стола, когда горячая Настина ладонь сомкнулась на моем запястье.

– Хорошо, – мягко сказала она, снова не сводя с меня глаз. – Ладно, Дэн. Я не хочу, чтобы ты ушел. Ты для меня куда важнее всяких там… горицких и иже с ними. Будем жить как жили. Мирно, душа в душу. Завтракать овсянкой на воде, обедать гороховым супчиком без мяса… одеваться в секонд-хенде. В конце концов, многие студенческие семьи так живут. А кто-то и хуже, у нас-то, по крайней мере, есть свое жилье. Правда ,- Настя чуть прикусила нижнюю губку, делая вид, что задумалась, – Жилье все же придется продать. Зачем нам трехкомнатные хоромы, правда? Обойдемся однушкой, на выселках…

– Перестань, – выдавил я из себя, ощущая, что и мое лицо, против воли, начинает пылать, – Мы оба учимся на бюджете, оба получаем стипендию, я подрабатываю…

Настя открыто усмехнулась. С долей горечи и, мне показалось, даже презрения.

– Я и говорю – на гороховую похлебку хватит. И даже гречку. И даже тушенку… правда, ее мы сможем себе позволить не каждый день. Как и кофе. Как и сливочное масло. Но оно ведь вредно, правда? И кофеин не полезен… зато я брошу курить, смотри, какой плюс! – Настя откровенно издевательски улыбнулась.

Она действительно курила. Изысканные тонкие сигареты с ментолом. Обычно пачки ей хватало на пару месяцев. Полноценным курением назвать это было нельзя, скорее, баловством, тем не менее, я эту Настину дурную привычку не одобрял.

Как и она не одобряла наших с Коробейниковым посиделок, сопровождавшихся употреблением пенного напитка.

Однако, ни один не устраивал другому сцен по этому поводу. Ибо у каждого есть право на свои маленькие слабости.

– Да, – Настя сделала вид, что вспомнила. Сейчас она откровенно надо мной издевалась, – Как я могла забыть, ведь от папы остались сбережения на депозите, приносящие проценты! – снова – ослепительная улыбка, подобная вспышке молнии в грозу. – Правда, – снова погрустнела, – Пользоваться ими можно будет только через полгода, когда я окончательно вступлю в наследство, но… ладно! – Настя махнула рукой. – В конце концов, ты всегда можешь уйти к родителям или своей бабуле, там тебя точно не станут морить голодом. Станешь питаться хорошо и разнообразно. А я девушка, мне голодать полезно, чтобы не испортить фигуру…

– Да хватит уже! – не выдержал я, почти выкрикнул последние слова. Ведь понимал, отлично понимал, что все, сказанное Настей, самая настоящая манипуляция, грязная манипуляция, и в то же время отлично знал – по большому счету она права. Пока я учусь, пока прочно не встал на ноги и не нашел постоянной работы с хорошей зарплатой, достойной жизни я своей любимой дать не смогу.

Конечно, я мог просто повернуться и уйти. Без слов уйти из Настиной квартиры, хлопнув дверью, пусть устраивается без меня. Пока она молода и хороша собой, да если учесть весьма свободные взгляды на мораль… думаю, желающих обеспечить девушке лучшую жизнь в обмен на ее благосклонность найдется немерено. Особенно, среди пожилых, женатых и состоятельных “папиков”.

Я бы так и сделал – ушел, не оборачиваясь, – если б любил Настю меньше. Если б вообще ее не любил.

Но я ее любил. Любил, как никого другого. И одна мысль о том, чтобы расстаться со своей Настенькой, не видеть ее больше, не слышать, не завтракать вместе, не заниматься домашними делами и не развлекаться на пару компьютерными игрушками, не гулять по городу и не ложиться в одну постель… осознание этого не просто повергало меня в озноб. Оно перекрывало мне дыхание. И пафосное выражение : “Не могу без нее дышать” приобретало для меня вполне конкретный, материальный смысл.

Посему я, выйдя из-за стола, всего лишь направился в ванную комнату со словами:

– Делай, что хочешь. Желаешь практиковаться, практикуйся. В чем хочешь.

Настя слегка побледнела и снова плотно сжала губы, но я уже ушел с кухни. А в ванной открыл кран с холодной водой и начал мыть руки. Долго мыл. Тер до красноты, едва не до крови. В голове был полнейший вакуум. А на душе – горечь и мрак.

Наконец, Настенька постучалась в дверь.

– Дэн? Дэнни, с тобой все нормально?

Только она называла меня “Дэнни”, прочие – Денисом, Дэном, а бабуля – Дениской.

Обращение “Дэнни” было своего рода нашим с Настей позывным. Сигналом того, что в целом все по-прежнему и моя девушка не перестала быть моей. Не перестала меня любить.

Она ведь действительно меня любила. Как умела.

– Так ты будешь ужинать? Я приготовила твои любимые зразы…

Точнее, не приготовила, всего лишь поджарила готовый полуфабрикат. Но и на том спасибо.

Я вытер руки полотенцем и вышел из ванной.

– Ладно, – проворчал нарочито грубо, – Корми своего мужика.

Настя неуверенно улыбнулась, а потом рассмеялась. Негромко рассмеялась, но солнечно. Совсем как раньше.

– Какой ты мужик, – приблизилась, легонько взъерошила мою челку. Насте не нравилось, когда я слишком коротко стригся, посему моя прическа была короткой в меру. – Ты еще мальчик… чертовски милый мальчик, – и добавила шепотом, почти касаясь губами моего уха, – Любимый мальчик…

Я ничего не ответил, хоть ощутил, как щеки потеплели.

…Окончательно мы помирились уже в постели. Впервые после смерти Настиного отца мы опять были близки. И не буду врать, что это было нехорошо. Это было очень даже хорошо. По правде сказать, это было восхитительно.

* * *

Глава пятая

1.

Ловлю себя на том, что думаю об осени, а ведь до осени еще полторы недели… Впрочем, холодные ветра с северо-востока уже дуют, солнце больше не “жарит”, в кронах деревьев появляются желтые листья, как ранняя седина, а небо приобретает особенный, пронзительно-голубой оттенок, свойственный лишь ранней осени. И кошки в поселке, где проживает моя бабуля, выходят на улицу и либо куда-то неспешно крадутся – черт их разберет, куда и зачем они крадутся?, либо просто лежат в траве и созерцают, созерцают…

…Кто-то, даже многие, могли бы спросить – почему, услышав от Насти, что та намерена продолжать отношения со своим солидным “папиком” из финансовых кругов, я не грохнул кулаком по столу и не заявил категорически – или я, или он? Вот только что бы это изменило? Настенька приняла для себя решение. Для нее жить в бедности было куда унизительнее, нежели делиться тем, чему, по ее мнению, придается “неоправданно большое значение”. Я точно знал – не отец привил ей такие взгляды, профессор Воронцов был глубоко порядочным человеком. А вот бывшие одноклассники, все эти недомажоры, воспитываемые в духе дворянства девятнадцатого века… они вполне могли. Циничные детки циничных родителей, в свое время прошедших хорошую школу выживания в диком беспределе 90-х.

Когда норм морали не существовало вообще.

Да и Настины однокурсницы в массе своей не видели ничего крамольного в том, чтобы завести солидного спонсора. В конце концов, чтобы всерьез заинтересовать “папика”, одной молодости недостаточно, нужно обладать не только незаурядной внешностью, но и умением себя подать.

На этот счет Настеньку в элитной гимназии тоже хорошо поднатаскали.

…Короче, не выставил я ей никакого ультиматума, кулаком не грохнул и прочих глупых вещей тоже не наделал. Была мысль просто собрать вещи и уйти из дома – я ведь жил в Настиной квартире, не следует об этом забывать, – и все-таки не ушел.

Конечно, овсянкой на воде и гороховыми супчиками мы не пробавлялись, питались нормально и разнообразно, закупкой продуктов занимался в основном я, иногда – вместе с Настей, порой и она приносила домой “вкусняшки”. Больше всего прочего обожала орехи, любых сортов, и кисломолочные продукты. А к сладкому тяготела очень редко, лишь в определенные дни… ну, вы понимаете. “Те самые”. И то не регулярно.

…Поначалу Настя, идя исполнять обязанности “личного помощника”, предупреждала уже с утра, чтобы к ужину я ее не ждал. Я, разумеется, внутренне психовал, даже бесился, но внешне старался эмоций не выказывать. Либо уезжал к бабуле – та определенно о чем-то подозревала, но в душу с расспросами не лезла, либо шел к другу Саньке и его девушке, художнице Светке, где меня неизменно радушно принимали. Мог поехать и в интернат к своей сводной младшей сестре Натке, дочери отчима. Наташка была ребенком “с особенностями развития”, но я не гнушался с ней общаться, играть, развлекать… Мать фактически от нее отказалась, и отчим очень ценил мое участие по отношению к сестре-инвалиду. Не каждый, знаете ли, согласится возиться с больным ребенком…

…Возвращалась Настя обычно часу в десятом-одиннадцатом вечера. Сразу же шла в ванную – смывать макияж, безжалостно рушить сделанную в салоне дорогую укладку… проводила там не меньше часа. Потом молча и безучастно выпивала на кухне обязательный стакан кефира или ряженки и шла укладываться в бывшем отцовском кабинете, на диване.

Я не препятствовал. И тоже старался отмалчиваться.

Утром она вставала раньше меня, готовила на завтрак блинчики, оладьи или сырники, непременно что-нибудь сытное, аппетитное, вызывающее слюноотделение, но сама не ела. Выходила на балкон, если погода была не слишком дождливой или ветреной, курила. Потом мы оба собирались в свои вузы, одновременно выходили из дома, и на общественном транспорте добирались – сначала вместе с Настей до стен ее альма-матер, потом я уже один ехал в свой политех.

К вечеру тонкая корка льда, неизменно образовывавшаяся между нами после Настиных отлучек, истаивала и все шло по-прежнему.

Об официальном браке в тот момент я не помышлял.

Летом Настя неожиданно заявила, что чертовски хочет поехать к морю. Я спросил, куда именно она хочет ехать, она ответила, что пара недель в Турции ее вполне устроит. “Придется занять у отчима”, – решил я, будучи уверенным – тот мне не откажет. “А я займу у папы”, – сказала Настенька и спокойно пояснила, заметив мой недоумевающий взгляд, – “Сниму нужную сумму с его счета. Там неплохие проценты набежали”.

Наша поездка в Турцию в последний момент не сорвалась, мы провели две недели у моря, в хорошем отеле, так и тянет добавить – “в блаженстве и неге”, только все равно абсолютно расслабиться мне не удавалось, ибо, начав расслабляться, я тут же вспоминал о Настином покровителе и о том, в какое двусмысленное положение себя поставил.

Хотя сейчас разыгрывать сцены с руганью и ультиматумами – или я, или он, – было уже крайне нелепо. Как любил приговаривать мой покойный дед, “поздно, милый, пить боржоми, когда почки отвалились”.

Однажды, выходя после занятий из аудитории, я неожиданно увидел рядом со входом невысокую, коротко стриженую блондинку и с удивлением узнал в ней Настину однокурсницу Веронику. Меня немедленно кольнуло дурное предчувствие – что-то случилось с Настенькой?

Но, как выяснилось, ничего с ней не случилось, а Ника просто зовет пройтись, если у меня есть время, по набережной, может, заглянуть в кафе-бар, может, в кинотеатр… Только тут до меня дошло, что меня зовут на свидание.

И что с того, что приглашение исходит от девушки? Кто в наше время таким вещам придает значение?

Я подумал, что сегодня Настенька, не исключено, снова заявится в десятом часу, с легким запахом хорошего алкоголя, пробивающимся сквозь аромат французского парфюма, которым она пользовалась, опять же, лишь в определенные дни – дни своей “работы”, – представил, как она долго будет смывать в ванной свои “грехи”, как мы снова уляжемся спать на разных постелях… и согласился на предложение Вероники. Мне просто нужно было отвлечься от гнусных мыслей. От ощущения, что и меня, подобно Насте, “имеют”.

* * *

2.

…Прогулка с Никой, с заходом в кафе-мороженое, оказалась не то, чтобы скучной, скорее, нейтральной. Девушка действительно была ко мне неравнодушна, возможно, даже более, чем неравнодушна, только мои мысли по-прежнему занимала Настя и отвлечься от этого было невозможно. Прогуливаясь с Никой по живописным местам центра Города, я против воли вспоминал, что вот тут мы проходили вместе с Настенькой, и ей взбрело в голову нахально залезть на памятник корифею русской литературы и чтобы я ее сфотографировал в хулиганской позе, чуть ли не в обнимку с Александром Сергеевичем. Вообще-то, Настя не любила сниматься, а селфи не занималась вообще, называя такие штуки “не более, чем обезьянничаньем”, но в тот день у нее определенно случилось игривое настроение, а когда оно на нее находило, не было смешливее, хулиганистее и озорнее девчонки, чем Настенька. Своим смехом она неизменно заражала и меня. В общем, это были лучшие моменты нашей с Настей дружбы. И моей любви.

Ника что-то говорила, о чем-то мне рассказывала, я рассеянно кивал, в нужных местах поддакивал, вроде, все шло гладко, но в какой-то момент Вероника резко остановилась и, глядя на меня в упор, спросила:

– Тебе со мной совсем скучно, Дэн?

Я, конечно, ощутил замешательство. Машинально отметил, что глаза у девушки голубые, весьма редкого оттенка. Хоть сама она, увы, не красавица, однако, и не совсем дурнушка.

– Да нет, все нормально, – попытался я отбрехаться, даже сделал попытку улыбнуться, но, полагаю, неудачную, поскольку Ника вдруг густо покраснела, а ее глаза подозрительно заблестели.

– Ты по-прежнему никого, кроме своей Стаськи, не видишь, – с горечью сказала Вероника. Горечью и толикой агрессии. – А она, тебя просто использует! Ты для нее как телохранитель, как мальчик на побегушках, как…

– Ну, хватит, – резко оборвал я девушку, с которой, похоже, случилась истерика. – Больше ни слова о Насте, если хочешь, чтобы я и дальше с тобой общался.

Удивительно, но Ника действительно замолчала. И даже слегка побледнела.

– А это возможно? – переспросила уже совершенно другим, не агрессивным, а каким-то неуверенным тоном.

– Возможно что? – переспросил я рассеянно.

– Ну… общаться. Встречаться время от времени… нам с тобой.

Я пожал плечами.

– Почему нет?

Вероника вдруг порывисто прижалась к моей груди, вскинула голову. Обожгла лихорадочным взглядом.

– Я понимаю, Дэн, что такие парни… такие как ты… красавчики… обычно не замечают сереньких мышек вроде меня… но…

Я чуть не рассмеялся. Никто меня, по большому счету, красавчиком не считал, а уж сам я – в последнюю очередь. Давно ли являлся очкастым увальнем и ботаном? Лишь с появлением в моей жизни Настеньки стал прикладывать серьезные усилия, чтобы привести себя в форму. А операцию по коррекции зрения мне оплатил отчим, и с очками я расстался ровно через год после знакомства с Настей.

Да и сейчас не гнушался спортзалом и тренажерами. Ника, видимо, это и имела в виду – мой рост и достаточно крупное сложение. Для многих девушек определение “красавчик” ассоциируется с грудой мышц и широкими плечами. И, наверное, волосатостью всего тела, хотя с этим у меня были проблемы- чем-чем, но волосатой грудью и мохнатым животом я похвастаться не мог.

– Ты о чем вообще? – я постарался сделать свой тон максимально легким, опасаясь одного – что истерика Ники усилится и она, чего доброго, вздумает разрыдаться на моем плече, но девушка неожиданно резко подалась вперед и не успел я опомниться, как ее мягкие, пахнущие леденцами губы ткнулись в мой рот. Неловко и в то же время пылко.

Выйдя из оцепенения, я попытался осторожно отстранить Веронику от себя, и она отстранилась, тут же отвернув пылающее лицо.

– Прости, Дэн, я… просто я…

Только признаний в любви мне сейчас и не хватало. Меня охватила досада.

– Да все нормально, Ник. Не бери в голову. Идем, провожу тебя до дома.

Я давал Нике шанс выйти из неловкой ситуации практически невредимой, и она этим шансом воспользовалась, не пытаясь больше на мне виснуть, изрекать благоглупости и признаваться в том, о чем сама она, по справедливости, не имела ни малейшего представления…

Распрощавшись с Вероникой у ее дома – девушка вместе с родителями-медиками проживала в благоустроенном кондоминиуме, отправился домой. И, вопреки ожиданиям, Настя там оказалась. Милая, “домашняя”, в излюбленных вельветовых брючках и хлопчатобумажной блузке. Никакого агрессивного макияжа, волосы по обыкновению убраны в хвост. А из кухни доносится аппетитный до одурения запах испеченной в духовке курицы. Настенька мне солнечно улыбнулась.

– Где это вас носит по вечерам, мой принц? Я уже начала беспокоиться.

По привычке подалась ко мне, а я – к ней, но начатый поцелуй внезапно прервался, Настя резко отстранилась, и улыбку с ее прелестного лица будто стерли мокрой губкой. Лицо побледнело, а глаза потемнели и нехорошо сузились.

– Ты бы хоть помаду стер, – ядовито заметила Настенька, – Что, в пику мне решил завести зазнобу? – резко отвернулась и удалилась на кухню. Откуда немедленно раздался нарочитый грохот тарелок.

Я ощутил жуткую неловкость и в то же время мне стало смешно. Неужто Настя меня ревнует? Она вообще СПОСОБНА ревновать?

Пройдя в ванную и заглянув в зеркало, я действительно заметил в уголке рта и на щеке след от Никиной перламутровой помады. Тщательно умылся. Вот дела. Теперь меня еще и обвинят в том, чего не совершал.

Выйдя из ванной комнаты, я сначала отправился в спальню переодеться, а уж потом заглянул на кухню. Настя с непроницаемым лицом доставала из духовки готовую курицу. Запеченную с картофелем и шампиньонами, как я любил. Вдобавок на столе высилась миска с салатом из свежих помидоров и огурцов и – что повергло меня едва ли не в шок, – бутылка чилийского вина.

– По какому поводу шикуем?

Настя наградила меня непроницаемым взглядом, перекладывая курицу на большое блюдо. Положила рядом разделочный нож и коротко бросила:

– Займись. Заодно и бутылку откупори.

Через минуту на столе оказалось два хрустальных винных бокала из сервиза Настиного отца.

– И все-таки… – начал я осторожно, – Что отмечаем?

Зная Настеньку, я предполагал, что повод для застолья мог быть любым – от самого хорошего, до самого скверного. Лично для меня – скверного. Я даже не исключал, что она заявит – нам нужно расстаться, ибо ее финансист, наконец, сделал ей предложение, от которого невозможно отказаться. Неспроста она уже три раза летала с ним вместе за кордон, якобы, в качестве переводчика и якобы по делам. Я не исключал, что Настя действительно исполняла обязанности переводчицы, по-английски и по-французски она болтала отменно, да и испанский знала неплохо, но, разумеется, помимо этих функций на нее возлагались и основные, не связанные со знанием языков, зато имеющие отношение к неким специфическим навыкам …

И опять эти гнусные мысли испортили мне весь настрой. Я уже без энтузиазма разделал цыпленка и при помощи штопора открыл бутылку “мерло”.

– Так с кем ты сегодня шлялся? – небрежно поинтересовалась Настя, усаживаясь за стол и берясь за столовые приборы. При этом на меня она демонстративно не смотрела, – Случаем, не с Поляковой?

Фамилией Вероники была – Полякова. Я ощутил, что против воли краснею.

– Неважно. Ты не ответила – что мы отмечаем?

Настенька коротко вздохнула и наконец вскинула на меня свои честные серые глаза. Не глаза – очи.

Как она все-таки была хороша. Объективно хороша, беспристрастно. Недаром художница Светка, гражданская жена моего друга Коробейникова, всякий раз, когда я приходил к ним вместе с Настей, умоляла Настеньку ей позировать. Впрочем, Настя лишь отмахивалась, переводя все в шутку, лишь раз согласилась посидеть в мастерской художницы пару часов при условии, что и мы с Санькой там будем присутствовать и развлекать ее болтовней. Так и случилось. Мы с Коробейниковым болтали обо всем подряд, Светка делала наброски, а Настя тосковала, стараясь сидеть неподвижно и периодически издавая демонстративно тяжкие вздохи.

Кстати, один из набросков, как по мне -самый удачный, – художница Света презентовала нам с Настей, и позже я унес его домой к своей бабуле. Самое надежное место для хранения памятных вещей, между прочим.

Итак, положив понемногу салата на тарелки и по тарелкам же распределив курицу с гарниром, Настя, наконец, соизволила удовлетворить мое любопытство.

– Я ушла… оттуда. Больше никаких отлучек. И загранпоездок тоже. До лучших времен, – на щеках Насти вспыхнул нежный румянец.

В первые секунды я попросту оторопел. Не сообразил, что сказанное Настенькой значит для меня. Именно для меня.

– Хочешь сказать?..

– Да, – отрезала Настя, – Именно ЭТО я и хочу сказать. С Горицким все кончено, он отбывает за кордон. Вроде в Европу. – мне пришло в голову, что Насте ТОЧНО известно, куда отбывает ее покровитель, не только страну она может назвать, но и город, просто не хочет грузить меня ненужной информацией.

– Что ж… – голос у меня внезапно осип, – Скатертью дорога, так принято говорить?

Настя взяла со стола пустой бокал и недвусмысленно протянула в мою сторону.

– Разлей, пожалуйста, вино. Отметим событие.

– С собой тебя не позвал? – сорвалось у меня с языка неосторожное. О чем я пожалел в ту же минуту, увидев, как Настенька напряглась. Отставила от себя так и не наполненный бокал.

– Как раз таки позвал, – негромко сказала Настя, не отводя от меня потемневших глаз, – На пэ эм жэ.

Меня бросило в жар. Даже дыхание перехватило.

– Что ж не согласилась? – я невольно отвел глаза. Душу вновь наполнила привычная горечь. Точнее, желчь. – Такое выгодное предложение может больше и не последовать…

– Некоторых вещей нельзя делать ни при каких обстоятельствах, – негромко сказала Настя. Негромко и твердо. – Если не хочешь окончательно утратить самоуважение. Я и так… наворотила дел, – по ее нежным, чуть припухшим губам скользнула невеселая улыбка.

– Но я исправлюсь, – мягко добавила Настенька, и в ее глазах мелькнула некая искра, от которой сердце у меня ощутимо екнуло, – Если ты дашь мне еще один шанс. Всего только шанс, Дэнни.

…Мог ли я ей отказать?..

* * *

Глава шестая

1.

…И снова небо, солнечное, ясное и безмятежное с утра, к обеду затягивают тяжелые серые облака, готовые заплакать по уходящему лету. Лето, лето… не слишком ли торопишься уйти? Впрочем, знаю, ты вернешься. В сентябре. Обманешь запоздалым теплом, обнадежишь… чтобы вскоре удалиться окончательно.

Как полтора года назад меня обнадежила Настя. Моя девушка. Первая и единственная.

…О браке мы заговорили после Нового года. Это были последние новогодние торжества, которые мы отмечали вместе, о чем я, разумеется, и не подозревал. Как не подозревала и Настя.

Во время зимних каникул смотались на турбазу, кататься на лыжах, только неопытная в этом виде спорта Настенька ухитрилась грохнуться так “удачно”, что растянула лодыжку и до гостевого домика мне пришлось тащить на себе не только две пары наших лыж, но и свою девушку.

Хорошо еще, что Настя весила всего 51 кэгэ.

Но этот инцидент настроения нам не испортил. И наступил, наконец, тот самый, для меня – долгожданный, день, когда мы отправились подавать заявление о регистрации брака.

До этого у нас с Настей состоялся памятный разговор.

– Непременно нужно устраивать пошлую церемонию? – спросила Настенька с явным неудовольствием.

– Все так делают, – возразил я.

Она поморщилась.

– Никогда не была “как все”. Что, и платье придется шить?

– Так ведь раз в жизни…

Настя вздохнула.

– Наверное, обойдусь готовым. Ненавижу всю эту возню с шитьем и примерками… Что, публичная пьянка тоже состоится?

– Не хочешь – не состоится, – в этот момент я вдруг панически испугался, что Настя в очередной раз откажется выходить за меня замуж, и я решил с ней не спорить. В конце концов, и меня не прельщал банкет, на котором все непременно перепьются, а тамада всех затрахает своими идиотскими несмешными шутками и дурацкими конкурсами. – Можем тихо отметить в каком-нибудь кафе, в узком кругу.

– И все твои друзья, а также родня решат, что я беременна, – ядовито заметила Настенька.

Я окинул взглядом ее тонкую фигуру. Живот был по обыкновению втянут.

Настя педантично предохранялась. А в определенные дни заставляла предохраняться и меня. Что я делал с явной неохотой.

Наличие ребенка решило бы многие проблемы. Во всяком случае, я бы больше не опасался, что на мою девушку-красавицу положит глаз очередной мажор.

Или папенька этого мажора.

– Не все ли равно, кто что подумает. На чужой роток не накинешь платок, – вспомнил я вовремя бабушкину присказку.

– Ну, хорошо, – сказала Настя со вздохом, переводя на меня печальный взгляд своих дивных серых очей, – Тащи меня в загс, так и быть. Пока я не передумала.

…Однако, непосредственно в загсе, при подаче заявления, моя любимая ухитрилась-таки выкинуть фортель – когда нам предложили выбрать дату бракосочетания, которое должно было состояться через месяц, Настенька заявила, что категорически не желает выходить замуж в феврале, этом самом мрачном, по ее словам, месяце зимы. Уж лучше – в апреле. Когда снег уже растает, солнце будет светит вовсю, а из промерзшей земли полезет наверх травка вкупе с любимыми Настей первоцветами…

Мне снова не осталось ничего другого, как согласиться. В конце концов, не так уж долго было ждать – всего-то три месяца.

* * *

2.

Всем известна поговорка – темнее всего перед рассветом. Не знаю, насколько она истинна, не проверял. Но что перед катастрофой наступает едва ли не идиллическая тишина, заставляющая против воли расслабиться, в этом я убедился.

Все у нас с Настей наконец стало хорошо. Я снова начал ходить в спортзал, даже в бассейн записался. Правда, Настенька вместе со мной посещать бассейн отказалась – для нее лучшим “бассейном” являлось русло великой русской реки и песчаный пляж, куда мы непременно ездили каждое лето. Настя обожала банальный отдых на природе.

Плавала она, кстати, хорошо. И за буйки благоразумно не заплывала. Вдобавок, неизменно брала с собой своего дога. Тот ко мне относился неплохо. Признавал если не хозяином – хозяйкой, конечно, являлась Настя, – то во всяком случае членом семьи.

…О предстоящей свадьбе я, разумеется, известил родителей, друзей и, конечно, бабулю. Та поздравила, правда, без большого энтузиазма, когда мы вместе с Настей навестили ее в очередной раз. Напоила душистым черным чаем со смородиновым листом и угостила пышными домашними пирогами, вкуснее и воздушнее которых я в жизни не ел. Настенька даже смущенно попросила у моей ба рецепт, и та охотно поделилась.

Но когда я попросил бабулю погадать на картах – в шутку попросил, ба действительно гадала и ее предсказания даже пару раз сбывались, – та неожиданно поджала губы и отрезала: “Ни к чему это. Слышал такую поговорку – кто гадает, судьбу прогадает”?

Я в приметы не верил, но реакция бабули меня все же насторожила, и позже, уже наедине, я спросил у ба, почему та отказалась раскинуть картишки на Настеньку.

– Потому, что это ни к чему, – сухо ответила ба. – Я вас вместе не вижу.

Меня неожиданно разозлило бабушкино пророчество.

– Как не видишь? Сейчас мы вместе и будем вместе. Что б вы там с моей матерью ни думали.

Полагаю, лишним будет говорить, что мать Настеньку на дух не выносила. Не иначе, из ревности. К счастью, жить вместе им в любом случае не пришлось бы.

В ответ на мои слова ба только пожала плечами.

– Да я и не думаю ничего. Дай бог, чтобы ошибалась.

…Но бабуля, как всегда, не ошиблась.

* * *

3.

…Стою у окна, за которым моросит вполне себе осенний дождь – это в августе-то, – а в мозгу стучит: “Это не баг, а фича”.

То, что Настя в свое время связалась с состоятельным господином, на четверть века старше себя, еще можно было счесть ошибкой, промахом, неким недоразумением – переживала за больного отца, нуждалась в средствах на его лечение и тому подобное.

Как известно, первый раз прощается.

Но то, что она учинила, уже будучи моей невестой, девушкой вполне зрелой, не какой-то восемнадцатилетней пигалицей, было уже не ошибкой и не недоразумением. Это говорило о ТЕНДЕНЦИИ.

…Ладно, не стану ходить вокруг да около. Как я уже говорил, Настя не умела лгать и притворяться тоже. Посему, в очередной раз вернувшись с тренировки – я регулярно занимался на тренажерах и упражнялся в айкидо, – сразу заметил, что с Настей что-то неладно.

Прежде всего, она не встретила меня в прихожей, как обычно. Поприветствовал меня только ее дог. Пройдя на кухню, я увидел Настю сидящей за кухонным столом со стаканом ее любимого кефира. Держа перед собой смартфон, она что-то строчила в мессенджере, от напряжения чуть прикусив нижнюю губку. Вскинула на меня глаза, бросила небрежное:

– Привет, есть будешь? Я приготовила солянку с белыми грибами.

Звучало аппетитно, вот только мне не понравился ее тон. Таким тоном разговаривают, когда думают о чем-то стороннем, максимально далеком от “здесь и сейчас”.

Я увидел стоящий на плите сотейник, в котором мы обычно готовили плов или, как сейчас, солянку. Опять перевел взгляд на Настеньку.

– Спасибо. А ты? Будешь?

Она отрицательно мотнула головой, все так же не отрываясь от телефона.

– Ты же знаешь, я стараюсь не есть на ночь тяжелой пищи.

И, наконец, вскинула на меня глаза. Невеселые глаза. Наполненные тоской.

Я почему-то подумал о “Кающейся Магдалине” Эль Греко.

– С тобой все нормально? – сорвалось у меня с языка единственно уместное в данной ситуации.

– Угу, – лаконично ответила моя без пяти минут жена, наконец, закрывая вкладку на смартфоне, а сам аппарат откладывая в сторону. Взяла в руки стакан с кефиром, отпила глоток.

– В борьбе упражнялся?

– Упражнялся, – я подошел к плите, чтобы разогреть свой ужин. Настя умела хорошо готовить, правда, делала это не регулярно, а больше по вдохновению. Если вдохновения не было, мы обычно обходились полуфабрикатами. Хоть порой и я мог приготовить что-нибудь незамысловатое – поджарить мяса, отварить картошку, настрогать салат. Вообще, вопросов и споров по поводу готовки у нас не возникало. Как однажды сказала Настя, “мы живем не для того, чтобы есть, а едим, чтобы жить”.

– Ну, а ты что делала после универа?

Я полез в навесной шкафчик за тарелкой, но рука у меня непроизвольно дрогнула, когда Настя индифферентно ответила:

– Была в больнице.

У меня в груди похолодело. Я медленно обернулся.

– Успокойся, со мной все нормально, – Настенька растянула губы в невеселой улыбке. Под глазами у нее залегли отчетливые тени. Кажется, в последнее время она снова стала терять в весе. Во всяком случае, определенно показалась мне худой. Не хрупкой, как обычно, а именно худой.

– Я не беременна и не больна, – сочла нужным добавить моя невеста.

Впрочем, уже не невеста и не моя. О чем мне вскоре предстояло узнать от нее же.

– Я, кажется, влюбилась, Дэн, – обреченно сказала Настя. Таким тоном обычно сообщают о последней стадии рака, причем, неоперабельного.

– Ты… что? – до меня не сразу дошел смысл сказанного.

– Я влюбилась, – повторила Настенька, опять вскидывая на меня глаза. Глаза мадонны на лице мадонны. Наполненные слезами.

И добавила совсем уж нелепое:

– Я не хотела. Честно, не хотела. Вообще ни о чем таком не помышляла. Это случилось как-то само собой.

У меня вдруг ослабли колени, и я тоже опустился на кухонный табурет. Во рту резко пересохло.

– Ну и кто он? Врач?

Настя вздохнула.

– Хуже. Бывший шпион.

Ко мне вдруг пришла спасительная догадка – меня просто разыгрывают. Водят за нос. Проверяют на прочность. На “вшивость”.

Наконец, просто издеваются.

Только усмешки ни во взгляде, ни на лице Насти не было. Была вселенская печаль.

– Ты его должен помнить, – добавила она, – Помнишь, как в семнадцать лет едва не угодил под машину и водитель тачки промурыжил тебя на дороге битых полчаса, пока не подъехала скорая и менты?

Я заставил себя напрячься… и вспомнил. Высокий мужик лет тридцати в фирменных джинсах, джинсовой же рубахе и мокасинах. Шмотки были брендовыми, но производили впечатление рабочей одежды парня “из низов”. Опять же, делано небрежная шевелюра, цвет волос – нечто среднее между блондином и шатеном. Узкое лицо. Хищные черты – в меру тонкий нос, четко выраженный подбородок, отнюдь не скошенный, не безвольный. И пронзительные серые глаза с непонятным оттенком – то ли голубым, то ли зеленым.

Мне тогда очень не понравилось, как этот мэн пялился на Настеньку, примчавшуюся к месту дтп, как только я ей позвонил и сообщил, что задержусь. Собственно, я чуть не угодил под колеса “Форда” именно потому, что торопился к своей девушке. И лишь отменная реакция водителя спасла меня от больничной койки. В лучшем случае. В худшем – от оцинкованного стола.

– Он же старый, – сорвалось у меня с языка непроизвольно.

Настя невесело усмехнулась. Так усмехаются на очередную глупость, изрекаемую пятилетним малышом – дескать, что с него возьмешь?

– Тридцать шесть – далеко не старость.

– А тебе двадцать два, – зачем-то напомнил я. Будто сама Настенька забыла о своем возрасте. Хотя, не исключаю, могла и забыть. В нынешнем состоянии она производила впечатление не совсем вменяемой.

– Вдобавок, он наверняка женат, – я усилил напор, хотя в глубине души уже понимал – это конец.

Настя что-то пробормотала, я пропустил мимо ушей. Пересохшими губами переспросил:

– Что?

– Я сказала – нет. Не женат.

Словно именно это сейчас имело для меня самое большое значение.

– Как ты с ним ухитрилась пересечься? – я заставил себя не раскисать. Хотя бы сейчас. Не сесть прямо на кухонный пол и не разреветься, подобно несправедливо обиженному ребенку.

– Десять дней назад… – медленно начала Настя. Потянулась за телефоном, провела пальцем по экрану, разблокировав аппарат. – Нет, одиннадцать. Одиннадцать дней назад я поехала в первую городскую, в травматологию, навестить препода, Иваницкого. Ты знаешь, он мой научный руководитель. Неудачно упал на обледеневшем крыльце, итог – перелом шейки бедра.

Пауза.

Для меня сейчас малейшая пауза являлась невыносимой, и я поторопил Настю, бросив лаконичное:

– Ну?

Голос мой звучал сейчас довольно грубо, но тут уж я ничего не мог поделать. В настоящий момент для меня главным было не разрыдаться.

Настя опять обожгла меня взглядом.

– Там я его и встретила. Сергея.

– Он что, больной?

Настя слегка усмехнулась. Невесело.

– Нет. Просто угодил в аварию. Гололед.

– Он наверняка был пьян, твой Сергей, – я осознавал, что меня несет, что буквально заносит, но остановиться уже не мог. Да и не хотел.

– Перестань, – тихо сказала Настенька, снова отводя глаза. – Я понимаю, что ты сейчас испытываешь, но все-таки держи себя в руках, пожалуйста.

– Понимаешь? – я издал хриплый смешок, – В самом деле понимаешь?

Встав с табуретки, достал из сушилки стакан, наполнил его ледяной водой. Сделал несколько больших глотков.

Полегчало. Совсем немного, но полегчало.

Во всяком случае, на смену ощущению, что из тебя выбили дух, и ты сейчас валяешься бессильный как боксер на ринге, отправленный в нокаут, пришла злость. Я посмотрел на Настеньку, не испытывая никакой нежности. И тем более никакого сочувствия.

Не верю, что от ненависти до любви людей может отделять только один шаг. А вот от любви до ненависти – вполне. Я это сейчас испытал на собственной шкуре.

– Тебе действительно место в больнице, – голос у меня немного сел, но по крайней мере не дрожал. Как не дрожали и руки. Разве что колени по-прежнему ощущались какими-то ватными. – В психушке тебе место.

Настино лицо начало медленно краснеть, но я, испытывая какое-то болезненное воодушевление, продолжал:

– В психдиспансере. С диагнозом – патологический Эдипов комплекс. Эта нездоровая тяга к мужикам, годящимся тебе в отцы – натуральная патология. Но ничего. Современная медицина, говорят, достигла высот. Лоботомию уже не делают. Разве что полечат электрошоком. Но тут ничего не поделаешь… Кстати, чем он занимается, этот Сергей? Что-то связанное с охраной, насколько я помню?

– У него сеть охранных предприятий, – тихо сказала Настя, – Плюс – торговая точка. Установка охранных систем, средства защиты. Все, что касается обеспечения безопасности.

– Ну, ясно, – на секунду мне даже стало смешно, – Очередной состоятельный мужик.

Настя молча встала из-за стола, приблизилась ко мне и невозмутимо влепила пощечину. От нее я подобного демарша никак не ожидал, посему не успел отклониться. Щека вспыхнула огнем.

– Это ТЫ виноват, – сухо, даже как-то безжизненно сказала моя девушка, в одночасье ставшая БЫВШЕЙ. – Ты не стал возражать, когда я сказала тебе о Горицком. Не то, что кулаком по стене не грохнул, даже голоса не повысил. Не предложил мне выбрать – или ты, или он, – отвернулась, намереваясь выйти из кухни, когда меня, наконец, покинуло оцепенение. Я схватил Настеньку за плечо, развернул. Она посмотрела на меня без страха. Разве что с горечью.

– Хочешь сказать, если б я выставил тебе ультиматум, ты бы тут же дала своему папику от ворот поворот? Свежо предание, да верится с трудом, – я ощущал, что сейчас мое лицо буквально горит. Я словно несся на всех парах с крутой горы под уклон и даже попытки не делал притормозить.

Настя слегка побледнела, на миг опять прикусила нижнюю губку.

– Ты мог просто уйти,- глухо сказала она, – Тем самым ты сделал бы мне очень больно, но по крайней мере я бы знала…

“Знала, что ты МУЖИК”, – вот что говорил ее взгляд.

Рука, которой я держал Настю за плечо, разжалась будто сама собой, и на меня навалилась страшная, просто чудовищная усталость. Больше не глядя на свою несостоявшуюся невесту, я отошел к столу и снова плюхнулся на кухонный диван-уголок. Уперся локтями в твердую поверхность. В ту минуту я отлично понимал тех безумцев, кто, не раздумывая, шагал с балконов, лоджий, наконец, подоконников вниз.

Увы, Настина квартира находилась на третьем этаже и никакой гарантии, что прыжок из окна окажется смертельным, не было. Я бы просто угодил в стационар. Не исключено, именно тот, где сейчас находился очередной Настин фаворит.

– Я просто не хотел тебя терять, – эти слова слетели с языка сами собой. Глаза стало отчаянно щипать. Но сейчас перспектива попросту разрыдаться на глазах у Насти меня не пугала. Я ведь оплакивал не ее, по большому счету, а себя и свою глупую любовь.

Любовь, которая никому, кроме меня самого, была не нужна. Сто лет никому не упала.

Настя приблизилась сзади, легонько коснулась моего плеча. Я резко отдернулся. Опять передо мной были ее глаза, полные слез.

– Ты прав, Дэн, я ненормальная дура и мне самое место в психушке. Я совершенно не умею ценить близких людей.

…Она не актерствовала. Не притворялась. Ей тоже было очень плохо.

Вот только животному, которого режут без наркоза, глубоко плевать на то, что ветеринар плачет от сочувствия к истязаемому. Плачет-то он плачет, однако, скальпель в его пальцах не дрожит.

* * *

Глава седьмая

1.

…В зеленых кронах берез, растущих в бабулином поселке, видны золотые пряди, как ранняя седина. Небо все чаще закрывают серые облака, хоть периодически возникают среди этих облаков и голубые просветы, даже солнце изредка выглядывает, но уже не горячее, а чуть теплое.

Осень властно отодвигает Лето в сторону, буквально отпихивает: “Подвинься, дай дорогу”. А то не особенно и сопротивляется. Оно, Лето, и так было весьма кислым, совсем не жарким, вопреки прогнозам синоптиков. Разве что напоследок решило побаловать богатым урожаем слив и не слишком богатым – яблок. А до этого дарило малину, правда, изрядно червивую. И вишню, которую бойко склевали птицы, едва та успела созреть.

…Золотые шары в бабушкином палисаднике все еще продолжают ярко цвести. И заодно с ними – астры, грустно-фиолетовые и бледно-сиреневые, бордовые флоксы, бело-розовая гортензия…

Я ловлю себя на мысли, что у бабули моей ненормально много цветов на прилегающем к дому участке. Настя ими всегда восхищалась. Искренне восхищалась, вовсе не из желания подольститься к моей ба. Да и ба относилась к ней неплохо.

Ну да, знала моя неродная бабушка, что вместе нам с Настей не быть, однако, это не делало Настеньку хуже в ее глазах.

“Не тех кровей девушка. Не от мира сего.”

Всё так. Только от этого ни черта не легче.

* * *

…Тем февральским вечером, когда Настя буквально оглушила меня известием о своем новом увлечении, я никуда не ушел.

Какое-то время просидел на кухне в прострации, разумеется, аппетит пропал напрочь, и нетронутую солянку я машинально убрал в холодильник. Чаю тоже не хотелось. Я знал, что в “стенке”, в баре, наверняка должна находиться початая бутылка бренди, но для этого нужно было пройти мимо Насти, достать коньяк у нее на глазах, а я с какой-то болезненной щепетильностью не желал вести себя так… предсказуемо.

Тем не менее, гостиную приходилось пересечь, чтобы пройти в спальню, начать собирать свои вещи. Я уже решил, куда двинусь этим вечером.

Нет, не в первую попавшуюся забегаловку, заливать горечь очередной измены низкокачественным пойлом. Это было бы слишком банально. И не к другу Коробейникову, ибо сочувствующие взгляды мне тоже не были нужны.

Решил – поеду прямиком к бабуле. Той не надо будет ничего объяснять, она все прочтет по моему лицу. С расспросами приставать не станет, не в ее это правилах. Сам расскажу обо всем, если сочту нужным, когда время придет.

Постелет мне в маленькой комнатушке – “горнице”, как она ее называет,- там я и останусь на неопределенный срок.

Ба не будет против, если я у нее поживу. Не станет возражать, даже если постоянно там поселюсь. Она уже на это намекала.

…Я почти пересек гостиную, стараясь не смотреть на Настю, забравшуюся на диван с ногами и кутающуюся в тонкий плед, когда она меня негромко окликнула:

– Собираешься уходить?

Нужно было промолчать, но я не сдержался. Повернулся с ней лицом.

– А что, должен остаться? Благодарю покорно. Мы это уже проходили.

Настя смотрела на меня с каким-то странным выражением. То ли с жалостью, то ли жалобно.

– Не уходи хотя бы сегодня. А лучше – не уходи вообще.

– Угу. И что я буду делать? Свечку над вами держать?

Она покраснела. Но вообще выглядела бледной, и я в очередной раз отметил, что выглядит Настенька не лучшим образом. Четко обозначились темные круги под глазами и в целом вид такой, будто сутки не спала. А в глазах – определенно лихорадочный блеск.

– Я сама до конца не понимаю, что происходит, – тихо сказала Настя, – Может, это что-то вроде наваждения… – вскинула на меня беспомощный взгляд. – Может, это вообще сглаз или порча… разве такого не бывает?

Я криво усмехнулся.

– С каких пор тебя на бабские суеверия потянуло?

Настя слегка поежилась, будто ей было зябко, хотя батареи отопления работали исправно. Похлопала ладонью по сиденью дивана рядом с собой.

– Присядь, пожалуйста. Мы не договорили.

– Разве? По-моему, ты все сказала.

“Даже больше, чем следует”, добавил я мысленно.

Но на диван тем не менее присел. Хоть и на некотором расстоянии от своей экс-невесты.

– Я правда не ожидала, что все так выйдет, – тихо сказала Настя, не глядя на меня. У меня создалось впечатление, что сейчас она больше говорит сама с собой, нежели со мной. – Все случилось очень неожиданно. Навестила Иваницкого, совсем недолго посидела в палате, отдала фрукты – бананы, виноград… Яблоки и груши он не взял, сказал – такое ему уже не по зубам, – Настенька слабо улыбнулась, и я отметил, что ее губы тоже бледнее обычного, – Пошла назад, ну, ты знаешь, как я обычно несусь, если тороплюсь, не глядя по сторонам… Вот и налетела на мужика на костылях. Чуть с ног не сбила. Смутилась, конечно, начала извиняться… Он в ответ: “Ничего страшного”, а меня вдруг как током ударило – голос показался знакомым. Поднимаю голову, смотрю ему в лицо… и узнала, – Настины щеки снова залил румянец. – Несмотря на то, что он был с бородой. Месяц, даже больше пробыл в стационаре, за это время борода отросла… Но все равно я его узнала. А самое странное – и он меня узнал. По имени назвал. Только фамилию перепутал. Сказал – Воробьева вместо Воронцова, – Настя машинально плотнее закуталась в плед. – Спросил: вы? Настя Воробьева?

– А ты его фамилию не перепутала?

По ее губам скользнула легкая улыбка.

– Такую фамилию не перепутаешь. Волконский.

– Слишком пафосная, – проворчал я. Что еще мог сказать?

– Ну, он же не сам ее себе придумал, – Настя пожала плечами, – Суть вообще не в этом. Согласись – это более чем странно, вспомнить друг друга после мимолетного знакомства… да еще столько времени прошло… Хотя, конечно, он бывший разведчик, у него должна быть профессиональная память.

– Штирлиц, блин, – проворчал я, – Агент ноль-ноль-семь.

Настя бросила на меня непроницаемый взгляд, но комментировать мою реплику не стала. Вместо этого легонько коснулась моей руки.

– Что-то мне не очень хорошо, Дэн. Весь день голова болит, а сейчас еще и ломает немного… кажется, у меня температура.

Я машинально коснулся Настиного лба тыльной стороной ладони. Действительно, лоб был горячим.

– Пойду поищу в аптечке жаропонижающее, – я поднялся с дивана, – Если оно тут есть.

Заодно захватил из домашней аптечки термометр.

Температура у Насти действительно оказалась высокой, выше тридцати девяти. Она приняла сразу две таблетки жаропонижающего препарата, потом я разобрал для нее постель. Вскипятил чайник, заварил чай с лимоном. Подумал – надо будет завтра съездить к бабуле, у той наверняка найдется малиновое варенье и что-нибудь еще, что полагается принимать при простуде. Какие-нибудь лечебные травяные сборы, бабушка в таких вещах хорошо разбиралась.

Настенька переоделась в пижаму, скользнула в постель, поймала своей горячей ладонью мою руку. Посмотрела в упор потемневшими глазами.

– Ты не обязан за мной ухаживать. Но все равно спасибо. Ты лучший, Дэн. Самый лучший. А я настоящая дрянь. Я тебя не стОю.

– Хватит бредить, – пробормотал я, на миг испытав смущение. Настя была искренней.

Я уже упоминал выше, что она не умела врать.

* * *

2.

Разболелась Настенька капитально. Тем же вечером, когда я собирался ехать к бабуле, но никуда не уехал по причине Настиной простуды, ближе к ночи ей стало совсем худо. Термометр показал сорок один градус по Цельсию, и я немедленно вызвал “скорую”.

Медики приехали, сделали Насте жаропонижающий укол и собрались забрать ее в стационар, но Настенька, находясь в горячке или, правильнее, лихорадке, тем не менее бурно запротестовала, и мне пришлось договариваться с врачом, чтобы ее все же оставили дома, под моим присмотром.

Врач даже вспылил:

– Что вы понимаете, молодой человек? А если это пневмония?

– Ну можно же выждать день-два, – возразил я, – Если будет хуже, тогда сам отвезу ее в стационар.

Медик махнул рукой, но напрописывал кучу рецептов, в том числе и антибиотики внутримышечно. К счастью, благодаря бабушке, уколы в “мягкое место” я умел ставить – когда болел дед, а болел он очень тяжело, последние полгода своей жизни вообще не вставал с постели, ба выполняла при нем функции не только сиделки, но и медсестры. А попутно и меня обучила некоторым медицинским навыкам, дескать, никогда не знаешь, что в жизни пригодится.

Вот и пригодилось.

…Три дня Настя буквально лежала пластом, вставала лишь, чтобы добрести до туалета, и то с моей помощью, но температура до критических величин больше не поднималась, стабильно держалась на отметке 38,7. Есть она не хотела, но я все-таки уговаривал ее выпить хотя бы полчашки куриного бульона и съесть пару ложек овощного пюре. Съездил к бабушке, та надавала каких-то травок для заваривания целебных отваров, но заваривал я только малиновый чай: Настя пила его охотно. Конечно, пила и соки, их я тоже готовил, используя кухонный комбайн.

Большую часть времени Настенька спала, каждые шесть часов мне приходилось ее будить, чтобы сделать инъекцию. Данную “пытку” Настя переносила молча, лишь раз пробормотала:

– Так мне и надо.

– Что, действительно больно? – я все же старался колоть ее очень аккуратно.

– Плевать, – отмахнулась Настенька, снова погружаясь в свой полусон, полузабытье.

Однажды, очнувшись, она сказала, что нужно бы известить старосту курса о ее болезни, чтобы не дай бог, не подумали, что она нагло прогуливает. Я полез в Настину сумочку за смартфоном, аппарат оказался отключен по причине севшей батареи.

Я унес телефон в гостиную, поставив на зарядку, сам уселся за комп. Было около восьми вечера, когда заряженный смартфон начал голосить, извещая о непринятых вызовах и смс-ках. Настя спала, я ее будить не захотел, лишь прикрыл дверь спальни и вместе с телефоном ушел на кухню. Просмотрел вызовы. Прочел смс.

Вот тут меня опять “накрыло”, ибо большинство вызовов, больше десятка, было от абонента, обозначенного СВ. И я без труда понял, что это первые буквы имени и фамилии – Сергей Волконский. Он же прислал моей девушке – моей любимой, моей, черт побери, невесте,- кучу смс. С омерзительным предчувствием и ощущением, будто подглядываю в дверную щель, я прочел последние. Впрочем, ничего крамольного там не писалось. СВ только спрашивал, все ли с ней в порядке, почему она молчит. Обращался к ней на “ты” и Настя. В последней смс-ке назвал Настенькой.

Никаких кисок, заек и прочих рыбонек. Никакого слащавого “малыша”. И на том спасибо.

Пока я вертел в пальцах ее смартфон, тот заново пробудился.

Лишним было бы объяснять, что звонил все тот же СВ.

После некоторого колебания я ответил. Нейтрально ответил:

– Слушаю вас.

В трубе повисла пауза секунды на две, потом мужской баритон – из тех, что так нравятся женщинам, с какими-то вкрадчивыми нотками, – произнес:

– Простите, я, вероятно, ошибся.

Но связь не прервалась. СВ выжидал.

– А кто вам нужен? – я решил, что не стану упрощать ему задачу. Пусть самостоятельно выпутывается. Наверняка догадался, с кем говорит. Настя не могла ему обо мне не рассказать.

– Мне нужна Настя. Настенька Воронцова, – от этого “Настенька”, произнесенного как-то особенно бархатно, меня мимолетно затошнило.

– Настя подойти не может, – ответил я резко.

И услышал предсказуемое:

– А что с ней случилось?

Нет, совсем был непрост этот СВ. Впрочем, я в этом убедился еще в семнадцать лет, когда едва не попал под колеса его “Форда”. Отделался лишь ушибом колена, однако, этот хмырь продержал меня на дороге битых полчаса, пока не приехали менты и машина “скорой помощи” и не были составлены все необходимые протоколы. Тогда меня признали виновником дтп, но поскольку серьезных последствий это не повлекло, а я был несовершеннолетним, то все ограничилось предупреждением.

И сейчас я подумал – теперь этот мужик не успокоится, пока не узнает, что именно произошло с Настенькой. Будет нужно, пришлет своих людей непосредственно сюда, в Настину квартиру, если сам не сможет прийти по причине травмированных конечностей.

Можно было разбудить Настю, но я все же не стал этого делать.

Ответил ему в тон – так же жестко.

– Заболела, подозревают пневмонию.

– Она в стационаре? – немедленно отозвался Волконский.

– Нет, пока дома. Но, если не будет улучшения, окажется в стационаре, – в какой-то момент я подумал, что, пожалуй, нужно было действительно положить Настю в больницу, не взирая на ее протесты.

Хотя, говорят, дома и стены помогают. Не говоря о бывшем женихе.

– Сочувствую, – СВ понизил голос, – А вы, вероятно, ее молодой человек, Денис?

Я против воли ощутил, как к лицу прилила кровь. И врезал ему в ответ:

– А вы, вероятно, тот самый Волконский, к которому она бегает в последнее время?

Пауза, а за ней – удивительно, – раздался легкий смешок.

– Значит, она вам обо мне рассказала? Милая девочка.

Сказать, что меня покоробило от этого “милая девочка”, произнесенного нагло-развязным тоном, значит, не сказать ничего. Меня буквально ошпарило кипятком.

– Так что, между вами что-то есть? – я постарался, чтобы в голосе не проскальзывала хрипотца, но она все-таки проскользнула. Легкая такая хрипотца.

– Ну, как сказать, – протянул Волконский вроде даже с ленцой. И добавил доверительно, – Что там может быть, она ведь мне практически в дочери годится… Мой грех, знаешь ведь, как лежать в стационаре? Скука смертная, рад всему, что может скрасить существование в этих унылых стенах. А тут хорошенькая девушка, молодая, немного наивная… Извини, – он сделал вид, что сболтнул лишнее, – Я не слишком разоткровенничался?

– Вы подонок, – процедил я сквозь зубы и успел услышать:

– Эй, парень, полегче… – прежде чем прервать связь.

Значит, вот кем Настенька увлеклась. Вот в кого она влюбилась. Мне стало и досадно, и горько, и смешно. Бывший шпион, ага. За кем он шпионил, за юбками?

Кобель потасканный, вот он кто. Не исключено, что был женат несчетное количество раз.

Но Настя… как Настенька-то на такого повелась, она же прекрасно разбирается в людях…

Я уже собрался идти к ней в спальню, может, не спит, наполнил ее кружку бабулиным морсом, но… остановился. Вернулся к компу, вбил в поисковик название агентства, которым руководил Сергей Волконский. Не поленился найти его фото, краткую биографию. Наконец, страницу в соцсети.

Внешне вроде бы неприметный, но в то же время лицо его нельзя было назвать некрасивым или тем паче глупым. Сдержанное лицо скандинавского типа. Даже отчасти строгое. И взгляд прямой. Прямой и спокойный. Совсем не такие взгляды бывают у прожженных бабников… у тех взгляды масляные, приторно-сладкие… Ни малейшей приторности во взгляде Волконского я не заметил.

Биография тоже непростая. Когда-то он закончил военное училище, другими словами – кадетский корпус. Потом обучался в специальном высшем учебном заведении, которое как раз и готовило, по выражению Настеньки, шпионов. Какое-то время исправно служил на государство, но потом что-то помешало продолжить службу, и Сергей Волконский стал работать исключительно на себя. Иными словами, занялся бизнесом.

Сведений о женах и детях не было вообще. Ни о бывших, ни о нынешних. Как и фотографий этих самых жен и детей.

Что, впрочем, было разумно – в наше время только круглый идиот или медийная персона станет выставлять свою личную жизнь на всеобщее обозрение. Впрочем, и среди медийных персон есть очень осторожные.

А занятым серьезным бизнесом людям такие штуки могут принести лишь дополнительную головную боль.

Да и не годился он Насте в отцы, уж точно не годился. Тридцать шесть, а выглядит на тридцать два, максимум. Явно, не злоупотребляет…

Я опустился на кухонный табурет. Черта с два вы меня обведете вокруг пальца, хитровыделанный господин СВ. Как вы в действительности относитесь к Насте – МОЕЙ Насте, – понятно уже из того, сколько раз вы ей звонили и отправляли смс, спрашивая все обеспокоеннее, что с ней случилось.

” А дурака зачем он тогда вздумал валять?” – спросил я себя и сам же себе ответил: Да чтобы ты, дурень, не психанул раньше времени. Не вздумал устраивать Насте сцен в шекспировском духе. В самом деле, к кому тут ревновать, к какому-то потасканному бабнику, который твою девушку в грош не ставит?

Нет поводов для ревности – нет и сцен ревности.

* * *

3.

Впрочем, выяснение отношений с Настей я отложил на потом. Если оно вообще требовалось, это выяснение.

Сейчас главным было ее самочувствие. А самочувствие медленно, но верно улучшалось. Участковый врач больше не настаивал на госпитализации, констатировал положительную динамику. Температура у Настеньки если и была повышенной, то не пересекала отметки 38. У нее даже аппетит появился.

Смартфон я ей отдал на следующее утро после звонка Волконского. Тот не перезванивал, что я счел хорошим знаком. Настя просмотрела вызовы и смс-ки, немножко покраснела, но мне ничего не сказала. Я был уверен – когда уйду, в аптеку, магазин или прогуливать Лорда, она непременно ему перезвонит. Что ж, пускай.

Не мое это дело, по большому счету.

Я твердо решил уйти, когда она окончательно поправится. Даже намекнул бабуле, что, возможно, переберусь к ней в ближайшее время.

– Что, королевишна твоя выкинула очередной фортель? – спросила ба с некоторым сочувствием.

Всё она понимала. Порой даже больше, чем я сам.

– Влюбилась, – я изобразил довольно кривую улыбку, – В первого встречного хмыря.

Бабушка только вздохнула.

– О чем ты и предупреждала, – зачем-то добавил я.

– Я предупреждала не об этом, – возразила моя неродная ба, – Но что-то такое чувствовала… Все к лучшему, внучек, – добавила она мягко, – Не по судьбе тебе эта девушка. Рано или поздно вы бы все равно разбежались.

– Слабое утешение, – пробормотал я. Хотя бабулины слова, как ни странно, успокаивали. Я порой даже забывал, что не являюсь ее родным внуком. Я ее искренне полюбил за те двенадцать лет, когда ее сын был моим отчимом.

* * *

Да, золотые шары продолжают цвести, а у меня все не хватает сил закончить свою историю. Хотя, казалось бы, финал тут абсолютно предсказуем.

…Итак, я твердо решил уйти от своей любимой девушки, своей экс-невесты, как только ее самочувствие улучшится. Проще говоря, как только Настя окончательно выздоровеет. Собственно, она уже почти выздоровела, разве что жаловалась на некоторую слабость. Но с этим было уже нетрудно справиться при помощи качественного питания, само собой, витаминов и физической активности на свежем воздухе. Иными словами, пеших прогулок.

Поначалу мы выходили вместе с Настей выгуливать ее дога в прилегающем к дому сквере. Настенька постепенно обретала форму. Выглядела уже не такой изможденной, даже исхудавшей, как в начале болезни. На щеках появился естественный румянец. Глаза больше не выглядели ввалившимися, приобрели здоровый блеск. На губах все чаще играла улыбка.

И у меня неожиданно стало снова щемить сердце. На душе опять заскребли кошки.

Что, вот так просто – взять и уйти? Не видеть ее больше, не общаться, не делиться своими проблемами, не готовить совместные завтраки и ужины, не дурачиться, не смотреть вместе хороших, равно как и плохих, фильмов, не объяснять ей некоторые премудрости, касающиеся ай-ти сферы, и не практиковаться в разговорном английском под ее чутким руководством?

Словом, начисто перечеркнуть свою прежнюю жизнь и начать новую.

Уже без Насти.

Надо сказать, я крайне слабо представлял себе, насколько это возможно.

…Конечно, можно было просто молча уйти, желательно – в отсутствии Насти, не оставив даже прощальной записки. Просто собрать вещи и исчезнуть.

А если она захочет поговорить напоследок? И не по телефону, даже не по видеосвязи, а лично, с глазу на глаз?

Что я ей в этом случае скажу? Не хочу делить тебя с другим?

Вот только где он, этот “другой”? Не звонил, не давал о себе знать. Если Настя с ним тайком и переписывалась, мне об этом ничего не было известно. Глухое молчание.

Ни я, ни Настенька больше темы господина СВ не затрагивали. Я – из страха снова услышать что-нибудь вроде – “Я влюбилась и это выше моих сил”. А Настя просто не говорила о нем. Будто вообще не существовало такого человека. В конце концов, я начал думать – может, мне все померещилось?

Да и была ли измена как таковая? Ну, навещала Настя в больнице некоего субъекта с переломанными конечностями, ну, возникла между ними симпатия, может, даже проскочила искра, однако, что дальше? Вообразить, что между ними случилось нечто большее, у меня не получалось. Во-первых, Настя не настолько распутна, чтобы сходу прыгать в объятия первого встречного, даже если этот первый встречный – не “абы кто”, во-вторых, это было физически невыполнимо. Ну не занимались же они “этим самым” на глазах у медперсонала? Даже если ее фаворит лежал в отдельной палате, всегда оставался риск, что в эту палату неожиданно войдет врач или медсестра. Или санитарка.

Я ловил себя на том, что опять сам себя накручиваю и на какое-то время мне удавалось выбросить поганые мыслишки из головы. Но, увы, они то и дело возвращались.

…Дело в том, что с Настей, по мере ее выздоровления, мы стали держаться отчужденно. Спали в разных постелях. И старались даже ненароком друг друга не касаться.

Казалось бы, какие проблемы, ну поговорили бы друг с другом откровенно, прояснили все болезненные вопросы… Такие советы хорошо раздавать, сидя в кресле психолога или психотерапевта. В реальности же они работают далеко не всегда.

В конце концов, я решил для себя, в какой день соберу, наконец, свои манатки и умотаю к бабуле уже насовсем. И как раз накануне этого решающего дня Настя со мной, наконец, заговорила. Первой.

Зашла, пару раз стукнув костяшками пальцев по двери, в бывший кабинет отца, где я сидел за компьютером.

– Не помешаю?

От неожиданности я даже легонько вздрогнул. Обернулся.

Настенька прислонилась к притолоке. На ней была домашняя одежда – футболка и вельветовые джинсы. Волосы, как обычно, забраны в хвост, но отдельные прядки выбиваются, обрамляют безупречный овал лица. Я невольно залюбовался ее тонким, изящным, длинноногим силуэтом.

От пристального взгляда темно-серых глаз мне вдруг захотелось поежиться.

– Знаешь, а ты ведь действительно красивый. Объективно красивый парень, – ее губы слегка раздвинулись в мимолетной улыбке. – Некоторые девчонки мне даже завидуют.

Я ощутил жар в щеках. Мысленно обругал себя – взрослый мужик, а все еще краснею как подросток. Тоже изобразил усмешку, но, подозреваю, получилось криво.

– Не преувеличивай.

Настенька коротко вздохнула и сделала в мою сторону пару шагов. Однако, близко подходить не захотела. Присела на отцовский диван, на самый край.

– Я заметила в спальне пару дорожных сумок. Все-таки собрался уходить?

Что я должен был на это ответить? Вопрос-то риторический.

– А ты хочешь, чтобы я остался? – спросил я в свою очередь, прекрасно понимая, что ответ здесь тоже очевиден.

Тем неожиданнее для меня прозвучало Настино:

– Да, хочу.

Меня попеременно обдало жаром и окатило холодом. Если с ее стороны это очередная манипуляция…

Настя коротко вздохнула, перевела взгляд на свои руки. Переплела пальцы.

– Я не вправе тебя упрашивать, как не вправе в чем-то упрекать. Ту глупость насчет Горицкого я сморозила сгоряча. Сама не соображала, что говорю. Но если ты действительно хочешь уйти… – Настенька поморщилась, снова подняла на меня глаза. – Уйти по причине… в общем, нет ее больше, этой причины.

Смотрела на меня прямо. С некоторой грустью. Но абсолютно искренне. Так мне, во всяком случае, казалось.

– Хочешь сказать, твой СВ слился?

Настя с легким сожалением улыбнулась.

– Вы с ним разговаривали?

– Он тебе звонил. Где-то на третий день после того, как ты слегла. Я не стал тебя будить, ответил сам.

– И что он тебе сказал?

Я не хотел лгать Насте. Но и гадостей тоже говорить не хотелось.

– Сказал, чтобы я не волновался. Что он тебе, по сути, в отцы годится, – на этих словах Настя коротко фыркнула, словно сдерживая смешок. – И что ему просто скучно валяться в стационаре, вот и замутил с хорошенькой девушкой.

Она посерьезнела.

– Так и сказал – замутил?

– Ну, примерно. Смысл был таким.

Она на секунду прикусила губку.

– А что еще он мог сказать? Опасался, видимо, что ты устроишь мне безобразную сцену. Ладно, – Настя коротко вздохнула, – Это уже неважно. Я сегодня была у него и сказала, что дальнейших встреч не будет. Ты был прав, это только наваждение. Предвесеннее обострение. – на ее лице проступил слабый румянец. – Или действительно Эдипов комплекс.

– А он что на это ответил?

Настя небрежно пожала плечами.

– Ничего. Ничего существенного.

– Совсем-совсем ничего? – мне хотелось услышать, что СВ ее как-то оскорбил. Задел ее самолюбие. Или выразил пренебрежение.

Низко, конечно, так рассуждать, но мне от этого определенно стало бы легче.

Однако, Настя врать не стала. Ну, не любила она врать.

– Сказал, что будет ждать и не оттолкнет, когда я захочу вернуться, – Настенька снова опустила ресницы и стала бессознательно теребить серебряный браслет на левом запястье. Я обратил внимание на ее ногти – лак на них полностью отсутствовал.

– То есть, он уверен, что ты захочешь вернуться? – я ощутил, как в голосе прорезалась предательская хрипотца. Непростой мужик этот Волконский. Подобные ему субъекты своего так просто не отпускают. Однако, каково самомнение.

– Да какая разница, в чем он уверен, – сказала Настя, как мне показалось, с легкой досадой, – Важно, чего хочу я. А я хочу, чтобы все было по-прежнему. Ну… ПОЧТИ по-прежнему.

Я молча покинул компьютерное кресло, приблизился к своей девушке. Присел рядом. Настя повернулась ко мне лицом. Я поднял руку и медленно провел ладонью по ее щеке, с удовольствием ощущая атласную гладкость кожи.

Потом мы предсказуемо поцеловались. И начали целоваться, как ненормальные.

…После этого вечера, перешедшего в упоительную ночь, все опять пошло своим чередом. Вошло в привычную колею. По крайней мере, на некоторое время.

* * *

Глава восьмая

1.

…Тот выходной день начался вполне себе сносно. Можно сказать, безмятежно. Правда, Настя проворчала, что я разбудил ее слишком рано – не было и восьми. Моя девушка являлась нетипичной совой. Нетипичной в том смысле, что могла встать с восходом солнца. Чтобы после обеда, если предоставлялась такая возможность, опять рухнуть в постель и продрыхнуть до вечера. Пояснив, что ее биологические часы в очередной раз сломались.

А я вспомнил то, о чем Настенька, как выяснилось, хотела забыть.

Иными словами, вспомнил, что через две недели у нас с ней назначена роспись. Регистрация брака. Которую никто не отменял.

Но стоило мне напомнить своей невесте о предстоящей свадьбе, как та немедленно отложила в сторону столовые приборы, отодвинула от себя тарелку с недоеденным омлетом и, встав из-за стола, направилась на балкон. При температуре плюс шесть. Еще в домашнем халате. Не старушечьем, байковом, а коротком атласном.

Захватив с собой сигареты, разумеется.

– Ну куда ты, – я успел схватить ее за плечо, попутно захлопнув распахнутую дверь на балкон,- Не терпится свалиться с осложнением?

Настенька окинула меня жалостливым взглядом.

– Ты так порой заботлив, аж тошнит.

Однако, попытки выйти на балкон больше не предпринимала.

– Так ты против росписи?

– А ты – за?

Хороший вопрос. Ответа я сам не знал. Вернее, знать-то знал, но не был в нем уверен.

Как не был уверен и в Насте.

– Странный ты парень, – протянула задумчиво то ли моя невеста, то ли уже нет, – Большинство мужиков боятся женитьбы, а тебе все невтерпеж. Думаешь, если в наших паспортах будут стоять штампы, я немедленно стану как шелковая? Сделаюсь образцовой женушкой? – Настя коротко вздохнула и запалила тонкую ментоловую сигарету прямо за кухонным столом. Сделала пару затяжек, потом отошла к раковине и затушила канцерогенную палочку под струей воды.

– Я так не думаю, – честно ответил я.

– Тогда зачем тебе это надо? Разве мы и так не вместе?

Возразить мне было нечего. Разве что напомнить своей девушке о некоем Волконском, которым она увлеклась два месяца назад. И который ее, якобы, обещал ждать.

Свежо предание.

Только на СВ свет клином не сошелся. Где гарантия, что Настенька не западет на очередного потасканного казанову?

Эдипов комплекс есть Эдипов комплекс. От него так просто не избавишься.

– Знаешь, если тебе так необходимо жениться, женись… на Веронике, – Настя улыбнулась так мило и обворожительно, что я сразу понял – очередная порция яда меня не минует.

– При чем тут Ника? – буркнул я, злясь на себя самого за то, что невольно смутился и даже, кажется, покраснел.

Дело в том, что после нашего с Вероникой свидания она стала регулярно забрасывать меня сообщениями на самые разные темы. Ей непременно нужно было узнать мое мнение по поводу нового фильма, очередной компьютерной игрушки и даже аномального мартовского снегопада, хотя уж тут обсуждать было решительно нечего.

Но ей нужен был собеседник.

А точнее, ей нужен был я.

Настя чуть сощурилась.

– А ты знаешь, она уверена, что ты ее любишь.

– Что? – я едва не подавился ломтиком бекона. И неожиданно тоже разозлился. – Что ты вообще несешь?

Настя не выносила подобного тона, но на сей раз решила не реагировать на мою хамскую реплику. Более того, продолжила так же обманчиво мягко:

– Понимаешь, некоторым девушкам нужен только повод, чтобы возвести на шатком фундаменте своих иллюзий целый воздушный замок. Вот, к примеру, ты дарил ей цветы?

– Я что, ненормальный? – буркнул я, однако, память уже услужливо подсовывала тот давний осенний день, когда я встречал Настю после занятий с цветами, а застал лишь Веронику и, не найдя ничего более умного, ей букет в итоге и всучил. Вовсе не задумываясь над тем, как она может расценить сей жест.

– Она утверждает, что дарил, – спокойно сказала Настя, – Что звал ее на свидание. Что вы регулярно переписываетесь. А со мной ты лишь из жалости. Так, знаешь, по привычке. Слишком порядочный, чтобы уйти.

Я едва не застонал.

– Это же бред. Ты меня разыгрываешь, что ли?

– Ни разу. Передаю лишь то, что Ника мне не далее, как вчера, выложила напрямую. Дескать, пока я строю из себя королеву, мой фаворит тайно вздыхает по другой. Можешь у нее самой уточнить, – Настенька еле заметно улыбнулась, – Вызови ее на откровенность. Напиши или лучше позвони.

– Она чокнутая, – буркнул я, сгорая со стыда. Давно нужно было сказать прямо этой девице, что надеяться ей с моей стороны не на что, но меня останавливал ложный стыд. И, если честно, опасение, что Ника может закатить истерику. Чего я не выносил с самого нежного возраста, когда такие штуки регулярно проделывала моя мать.

Еще по этой причине я не хотел с ней жить, а предпочитал общество неродной бабули. Очень спокойной, сдержанной и доброжелательной старушки. Ни разу не повышавшей на меня голоса.

– Ты намеренно переводишь стрелки, – неожиданно рассердился я, – Если изначально не планировала выходить за меня, к чему было соглашаться подавать заявление? Может, ты и с этим хмырем начала флиртовать, чтобы я ревновал и в итоге отказался от затеи с женитьбой? – меня осенило. Финт с якобы влюбленностью Настя могла провернуть именно с такой целью.

Почему бы и нет?

Да, когда-то я был убежден, что моя девушка ненавидит ложь. Однако, с тех пор многое случилось. И все мы со временем меняемся. Зачастую не в лучшую сторону.

– Ничего я не затевала, – негромко сказала Настя, выходя из-за стола и направляясь к раковине, чтобы поставить в нее грязную посуду. Обернулась через плечо и повторила раздельно, – Ни-че-го. Я действительно…

– Что действительно? – я ощутил нечто вроде легкого озноба, – Действительно влюбилась?

Настенька промолчала. Начала мыть посуду. Когда я вызвался ей помочь, лишь отмахнулась – не маленькая, справлюсь.

Мне показалось, что ей крайне неприятен разговор о Волконском.

И это означало только одно, о чем мне категорически не хотелось думать.

* * *

…Я волевым усилием отогнал от себя паранойяльные мысли и кстати вспомнил о Лорде, которого нужно было вывести на прогулку.

Когда стоял уже перед дверью в прихожей, в куртке, утепленных кроссовках, держа псину за ошейник, из кухни вышла Настя, на ходу стягивая с рук хозяйственные перчатки и снимая передник. Подняла голову, улыбнулась мягко, а меня словно ударило током, причем ощутимо так тряхануло.

Я будто впервые заметил, какая она красивая. Красивая безоговорочно, бесспорно, очевидно. Когда с человеком долгое время находишься рядом, перестаешь акцентировать внимание на его внешности. Недостатки постепенно сглаживаются, становятся несущественными, но и достоинства тоже перестают быть заметными. А сейчас я опять увидел Настю словно со стороны. И ее тонкие черты, ее яркие глаза, ее нежное лицо с безупречным овалом, обрамленное темными пушистыми прядками, непокорно выбившимися у шеи и висков – все это подействовало на меня, как удар электричеством примерно в пять миллиампер. Безопасно, но ощутимо.

Безмятежное выражение исчезло из глаз Настеньки, она посерьезнела.

– Что-то не так? Послушай, – приблизившись едва не вплотную, взяла меня за руку, привычно переплетая свои тонкие пальцы с моими, – Если для тебя так уж важна роспись, ладно, пойдем в загс и распишемся. Только без лишней помпы, хорошо? Без всех этих воздушных шариков, лимузинов, пьянок и прочего. Согласен?

Я пожал плечами. Не знаю уж, отчего, но глаза опять начало легонько пощипывать. В этот момент на меня будто снизошло озарение.

Я понял, причем, исключительно ясно – не станет Настя моей женой. Не быть нам вместе. Что бы она сейчас ни говорила, как бы сама ни была убеждена в обратном.

Что-то непременно произойдет. Если она не встретит очередного бывшего шпиона – а он действительно шпион? -, если не заболеет в тысячный раз, случится что-то еще. Если не с ней – я меньше всего хотел, чтобы с Настей что-нибудь случилось, то со мной. Или с моими родными. Все, что угодно. Вплоть до землетрясения или зомби-апокалипсиса.

Неспроста мне Настенька показалась такой красивой. Будто вместе нам оставалось быть совсем недолго, потому-то я и не мог на нее налюбоваться напоследок.

– Дэн, – Настин голос зазвучал встревоженно, – С тобой точно все нормально? Ты-то сам как себя чувствуешь? Не дай бог, я тебя заразила…

– Ерунда, – я заставил себя улыбнуться, хотя душа продолжала ныть. – Все норм.

– Смотришь ты как-то, – Настя замялась. – Обеспокоенно. Со мной что-то не так?

“С тобой СЛИШКОМ все так”, – пронеслось у меня в мозгу, а вслух я произнес:

– В целом с тобой все нормально, только глаза какие-то странные.

Она удивленно вскинула брови, а потом улыбнулась. По обыкновению, чуть озорно и очень светло.

– Только глаза? Я вообще вся странная. Мы вместе в общей сложности около пяти лет, а ты только сейчас это заметил, – и она засмеялась.

“Пять лет,” – подумал я. Нехорошая цифра. Слишком круглая.

– Как ты смотришь на то, чтобы совершить шоппинг? – спросила Настя, все еще улыбаясь, – Обновить гардероб к весне. А то на мне все висит, как на вешалке, даже джинсы вдруг стали велики.

– Не будешь нормально есть, вообще истаешь, – попенял я.

Настя удрученно кивнула.

– Полякова ехидно заметила, что я стала напоминать скелет.

– Кто бы говорил, – я заставил себя усмехнуться. Кому не мешало бы похудеть, так это самой Веронике.

Настенька коротко вздохнула.

– Ну, ты пока прогуляй Лорда, только недолго. А я переоденусь.

Она направилась в сторону спальни, а я в очередной раз, ощутив как сжалось сердце, отметил ее длинные ноги и легкую походку.

* * *

2.

Шоппинг прошел удачно, во всяком случае, по мнению Насти. Правда, мне она категорически запретила платить за свои покупки. У нее имелось несколько скидочных карт и, по ее словам, снова набежали хорошие проценты на депозите. Я не проверял. Не исключаю, что Настин депозит включал в себя и не истраченную до конца поддержку сбежавшего на Запад финансиста. Краем уха слышал, что у Горицкого на родине почва под ногами вовсю дымилась и даже подгорала, посему утек он в чужие края исключительно своевременно.

Но этот вопрос мы с Настей по вполне понятной причине не обсуждали.

Наконец, нагруженные пакетами с покупками, двинулись назад. По пути Настя выразила желание выпить хотя бы по чашке кофе и, может, перехватить пару горячих бутербродов, поскольку дома приготовление обеда займет бог весть, сколько времени, а кушать хочется сейчас. Я воодушевился появлением у Настеньки аппетита и по пути мы завернули в первую попавшуюся кофейню, вполне цивилизованного вида. Это означало, конечно, и высокие цены, но тут я намерен был платить за двоих – меньше всего хотелось выглядеть мальчиком-“пополамщиком”, хотя Настя считала, это не более, чем ложные комплексы и их следовало преодолевать, а не потакать им.

В кафе мы устроились за столиком, и я отошел к стойке, дабы заказать выпечку и кофе – для себя американо, для Насти – латте.

Настенька стянула перчатки, сняла пальто и палантин, все положила на соседний угловой диванчик. Кафе действительно оказалось комфортабельным, и я подумал, не заказать ли дополнительно к горячим бутербродам по салату и даже немного бренди? Если, конечно, Настя согласится.

Получив и оплатив заказ, обернулся… в этот момент меня и тряхануло в очередной раз. Причем, на сей раз неслабо.

Напротив Насти сидел незнакомец. Высокий мужчина с несколько небрежной шевелюрой, не полноценный блондин, скорее, условный шатен. Куртка из натуральной кожи, джинсы. Спортивные ботинки. На шее неброский шерстяной шарф. Все та же практичная одежда, говорящая о демократичных взглядах владельца.

Владельца охранного агентства, торговой точки и бог знает, чего еще, касающегося обеспечения безопасности как важных персон, так и предприятий, находящихся в собственности у этих персон.

Господин Волконский.

И сидел он напротив Насти с таким видом, будто имел на это полное право. Пялился на мою девушку в упор. Она же, пунцовая от смущения, тем не менее, тоже не сводила с него глаз. И у меня создалось впечатление, причем, совсем не ложное, что в настоящий момент эта сладкая парочка никого и ничего вокруг себя не замечает. Вот он что-то произнес, по тонким губам скользнула легкая улыбка. Вот Настя на секунду отвела глаза, но тут же улыбнулась в ответ. Машинально отбросила со лба прядь волос. Тоже что-то сказала.

Меня затошнило.

Я на ватных ногах приблизился к столику, за которым мою любимую нагло охмуряли. Волконский обернулся, встал.

– Простите, не собирался вам мешать, – голос его по-прежнему звучал мягко, даже мягче, чем в прошлый раз, когда я слышал его по телефону.

– Ну что вы, – протянул я ерническим тоном, хотя внутренне меня будь здоров, как колотило. Однако, затевать драку в приличного вида кофейне было чревато, краем сознания я это понимал. – Составьте нам компанию, сударь. А то ведь вам скучно, да?

– Дэн, прекрати, – негромко сказала Настя, лишь в этот момент я перевел на нее взгляд. Определенно, щеки ее пылали не оттого, что в кафе было слишком жарко.

Волконский смотрел на меня с сожалением. Причем, очень явным сожалением.

Эта сволочь отлично сознавала, что в данной игре победителем буду не я.

Я аккуратно поставил на столик кофейные чашки и развернулся к бывшему разведчику лицом. Я готов был его ударить. Более того, я в ту минуту ничего не хотел так сильно, как стереть невозмутимое выражение с холеной физиономии того, кто нагло крал у меня невесту.

– Молодой человек, – на мое плечо неожиданно легла чья-то рука. Уверенно так легла. И твердо. Я, кажется, даже слегка вздрогнул, резко обернулся. И столкнулся со спокойным взглядом светло-рыжего бородача лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме. Вероятно, кем-то из администрации.

– Держите себя в руках. Здесь не место для разборок, уверяю вас.

Не успел я отреагировать, как услышал голос Волконского, обращенный к бородачу.

– Извини, Дим, мой косяк. Увидел знакомую девушку, не сумел пройти мимо, – опять скользнул взглядом по Настеньке, но та уже на него не смотрела. Она встала и даже успела надеть пальто, а теперь набрасывала поверх пальто палантин, определенно, больше не намереваясь оставаться ни одной лишней минуты в этой злосчастной кофейне.

– Я уже ухожу, – добавил Волконский, на сей раз удостаивая взглядом меня. И от этого взгляда пронзительных серо-зеленых глаз мне стало совсем худо.

“Отойди по-хорошему, парень, – говорил этот взгляд, – Ты здесь третий лишний”.

Разумеется, ничего подобного вслух этот гад не сказал, сказал лишь “Всего доброго”, причем, глядя на бородача, но я и так легко уловил его посыл, обращенный ко мне. В тот знаковый день я словно обрел шестое чувство. Второе зрение. Моя интуиция обострилась до предела.

…Я молча захватил пакеты с покупками, пока Настя натягивала перчатки, и кофейню мы покинули, так и не сказав друг другу ни слова, стараясь друг на друга не смотреть. Я успел заметить, как Волконский садится в немецкую тачку темно-серого цвета. Как напоследок бросает на Настю взгляд. Хищный взгляд волчары, присмотревшего себе добычу и не намеревающегося эту добычу упускать.

Заговорила Настя, когда до дома оставалось примерно полквартала.

– Это была случайность, – сказала негромко. Едва ли не виновато. – Если б я могла предположить, что он окажется в этой кофейне, ни за что бы туда не зашла.

– Не заметил, что тебе было неприятно его общество, – я не удержался, чтобы не подпустить шпильку. – Ты даже разрешила ему сесть за стол.

На секунду Настенька плотно сжала губы. Однако, промолчала.

– Свидание он тебе успел назначить? – я осознавал, что меня снова заносит, но поделать ничего не мог. Меня до сих пор внутренне трясло, – Кстати, не очень-то он похож на калеку после аварии.

– Хорошая репаративная регенерация, – отстраненно ответила Настя, – Да и травмы были не критическими. Пара-тройка переломов, небольшое сотрясение мозга, многочисленные ушибы. Бывает гораздо хуже.

О назначенном свидании она не сказала ничего. Намеренно.

Я был уверен – они еще договорятся. Или он ей напишет, или она ему.

… Приготовление обеда не заняло много времени. Я всего лишь разогрел готовый полуфабрикат.

А Настя, сославшись на отсутствие аппетита, ограничилась пакетиком жареного фундука. И традиционным стаканом ряженки.

И вечер мы провели порознь. Я – за привычным компом, хотя сосредоточиться не удавалось даже на игре, не говоря о чем-то серьезном. Настя – в отцовском кабинете, на привычном кожаном диване, с толстым томом какого-то французского классика.

Пакеты с покупками тем вечером остались нераспакованными.

* * *

Глава девятая

1.

Предпоследний день лета. Ловлю себя на мысли – а было ли оно вообще? Ну, выдалось несколько душных дней, прогремело несколько коротких гроз, обрушилось на землю несколько ливней… Но чтобы НАСТОЯЩЕЕ лето, с жарой, со слепящим солнцем, с поездками за город, на реку с целью спастись от жары на диком песчаном пляже в сосновом бору…

Нет, такого лета не случилось.

Случилось другое. То, о чем я еще не готов рассказывать. Хотя рассказать придется, куда денешься?

Есть такое понятие – точка бифуркации. Изначально математическое, означающее момент, когда система меняет свое состояние и получает новые варианты развития. Заумно и нудно? Если проще – с какого-то мгновения все начинает меняться, вот только вариантов обычно не множество, как в теории, а всего два.

После встречи в кофейне с неким Волконским, бывшим шпионом/разведчиком, владельцем охранной фирмы или охранного предприятия, и так далее, и тому подобное, я отчетливо ощутил, что все изменилось. Изменилось между мной и Настей.

Вместо того, чтобы сохранить хорошую мину при плохой игре, я повел себя как существо примитивное и одноклеточное. Вдобавок, агрессивное.

Настя не упрекнула меня за то, что случилось в кофейне. Собственно, там и не случилось ничего экстраординарного, не считая того, что я едва не полез в драку с мужиком лет на пятнадцать старше себя, занимавшим более высокое общественное положение, нежели студент политехнического вуза.

Впрочем, свой статус Волконский не выпячивал. Если принять за клише надутого, как индюк, мордатого мужика с тяжелой челюстью и свирепыми глазками, с выпяченным пузом, которое не скрыть даже под дорогущим костюмом, сшитым по индивидуальному заказу, Настин фаворит был максимально далек от данного стереотипа.

Он даже не выглядел накаченным. Достаточно спортивный, определенно легкий на подъем, высокий – в пределах метра восьмидесяти пяти, но отнюдь не качок. И лицо узкое, не сытая жирная морда, какими отличаются торгаши и отдельные чиновники.

В общем, производящий впечатление нормального, даже заурядного человека. Его можно было принять и за архитектора, и за технаря. Разве что не за работягу.

И, объективно рассуждая, этот человек в обычной ситуации не вызвал бы у меня никакой неприязни.

Но здесь, как вы понимаете, не все было так просто.

Разумеется, из-за Насти.

Хотя винить ее мне хочется меньше всего.

Она действительно старалась до последнего сохранить наши отношения. Тогда как могла послать меня буквально в тот же день, когда Волконский снова появился, нет, когда он ВСТАЛ между нами.

Я был склонен верить Насте, заявившей, что встреча в кофейне была случайной. Однако, сейчас мне приходит в голову, что так или иначе, они все равно бы увиделись.

Как я уже говорил, Сергей Волконский был не из тех, кто легко отпускает СВОЕ.

* * *

…На следующий день после шоппинга, закончившегося столкновением в кофейне, я ощутил, что между мной и Настей возникло нечто вроде невидимой преграды, мешающей нам общаться по-прежнему, легко и просто.

Она выглядела слишком отстраненной. Задумчивой. Невеселой. И молчаливой.

За завтраком я не стал заводить разговора о вчерашнем. В целом, не считая того, что Настенька определенно избегала встречаться со мной взглядом, все прошло как обычно. Мы вместе вышли из дома, вместе доехали до университетского корпуса, в котором занимались студенты-филологи, потом я уже один отправился в свой политех.

И дальше все шло по накатанной колее. После занятий заехал домой, перекусил. Насти еще не было, но она прислала смс, что будет часам к четырем. Спрашивала, что приготовить на ужин. Я ответил – на твое усмотрение. Насте захотелось овощного рагу, я не возражал.

Сам поехал в спорткомплекс, хотя особого желания заниматься на тренажерах или плавать в бассейне не было.

Вернувшись, застал Настеньку дома. Готовый ужин ждал меня на плите, сама Настя, сославшись на отсутствие аппетита, компанию мне не составила. Что мне, разумеется, не понравилось. И дурное предчувствие, что все летит к чертям, только усилилось.

Я заставил себя не дергаться, не приставать к Насте с дурацкими расспросами. Поел, вымыл за собой посуду, наполнил кружку горячим чаем, прошел в гостиную. Настя сидела на диване с раскрытым ноутом на коленях. Увидев меня, тут же закрыла вкладку, поставила комп на журнальный столик и, удалившись в спальню, зачем-то начала рыться в платяном шкафу, перебирая одежду.

Я, презирая себя за малодушие, в свою очередь открыл ее ноутбук и без труда нашел в истории браузера просмотренные Настей страницы.

Сначала удивился, потом чуть не рассмеялся. Настя рассматривала фасоны свадебных платьев. И, разумеется, цены.

Получается, она не передумала выходить за меня. И встреча с Волконским действительно являлась чистой случайностью, которая не могла нарушить ее планы.

Конечно, мысленно я выдохнул.

Направился к Насте, даже попытался ее обнять, но она явно не испытывала потребности в близости в настоящий момент. Мягко отстранилась, отошла к окну, слегка отодвинула тяжелую штору.

– Никогда не замечал, что у некоторых писателей определенное время суток – одушевленное существо? К примеру, у Ремарка персонаж входит в дом и видит, как наверху, у окна стоит вечер в голубом плаще, – Настя обернулась, и я отметил, что глаза ее опять как-то подозрительно блестят. – Или крадется по улицам, вдоль домов, в сиреневой накидке…

Увы, я не был большим любителем поэтических метафор. Да и Ремарка считал довольно скучным. В отличие от Насти. Поэтому лишь вяло ответил:

– Ну да, красиво.

И опять сделал попытку положить руки ей на талию, да только снова безуспешную – на несколько секунд Настя замерла, даже напряглась, а потом осторожно высвободилась. Повернулась ко мне лицом.

– Ты теперь за мной постоянно будешь шпионить? – спросила мягко, почти ласково, – Мониторить мои соцсети, смотреть историю браузера?

Я немедленно начал краснеть. И одновременно ощутил прилив сильнейшей досады. Мне и в голову не приходило за ней следить. Лишь раз проявил вполне понятное любопытство и тут же получил, фигурально выражаясь, плюху.

Вероятно, досада и не дала мне благоразумно промолчать.

– Шпионить – прерогатива твоего очередного папика, – вырвалось у меня с каким-то болезненным удовольствием, – Это ведь изначально его специальность?

Настя слегка побледнела.

– В кофейне мы встретились случайно, если ты ЭТО имеешь в виду, – ее голос звучал негромко, но слова произносились отчетливо, – И, пожалуйста, не произноси в моем присутствии этого пошлого словечка – “папик”. Сергей – не “папик”. И вообще… – повернулась, чтобы пройти мимо меня, но я, все еще находясь в нездоровом возбуждении, схватил Настю за предплечье.

– С чего тебя вдруг тянет за него заступаться? Может, вы снова намерены видеться?

Настя отшатнулась, словно от удара. Глаза ее резко потемнели, сделались едва ли не черными. Это свойство Настиных глаз становиться то светлыми, то темными, наверное, в средневековье послужило бы дополнительным поводом для признания ее ведьмой, мелькнуло у меня в мозгу. Крайне неуместная мысль. И сам я был словно в горячке. Фактически себя не контролировал.

Если б не приглушенный рык Лорда, я, чего доброго, наделал бы глупостей.

Но присутствие собаки всегда отрезвляет. Особенно, если псина крупная и отлично обученная защищать хозяйку. Кстати, по словам Насти, именно ее отец в свое время настоял на покупке дога и потратил немалую сумму на его дрессуру у профессионального кинолога.

Неумный папаша, чего доброго, отдал бы дочь в секцию карате или дзюдо, чтобы ее обучили мужским приемам и отняли у нее часть женственности. Умный просто приобрел для дочери надежного защитника.

Но меня опять уводит в сторону. Короче, тем вечером я психанул и решил снять напряжение поездкой к своему другу Саньке Коробейникову, вместо того, чтобы извиниться перед Настей и предложить ей, к примеру, вместе протестировать новую компьютерную игрушку. Или пройтись с тем же догом пару кварталов по мартовским улицам, ступая по следам его высочества Вечера, кутавшегося в темно-синий плащ.

* * *

Дома у Саньки мы предсказуемо накидались алкоголем, причем, не только пивом.

Его девушка, художница Светка, была в отлучке, с группой учащихся академии уехала куда-то в сельскую местность на этюды. Так что никто нам не указывал, как себя вести, а вели мы себя, разумеется, по-свински. В какой-то момент я осознал, что пьян. Прежде чем отрубиться на софе в квартире, которую Коробейникову оставила в наследство бабка по материнской линии, начал названивать Насте. Та без труда определила, что я неадекватен, и после моей третьей попытки объясниться попросту заблокировала мой номер, предупредив заодно, если я приползу к ней в непотребном виде, дверь она не откроет.

– Стерва, – констатировал Санька, слушавший наш с Настей разговор от начала до конца. – Я сразу понял, Дэн, с первого взгляда – первостатейная стерва твоя Настасья.

Я удрученно кивнул, в очередной раз поймав себя на том, что неумолимо вырубаюсь. Переместился на спальное место и уснул, успев стянуть с себя только брюки.

Наутро, разумеется, я себя чувствовал прескверно. И физически, и морально. В политех не поехал, а поехал туда, где гарантированно могли помочь. Думаю, вы уже поняли – я двинулся в загородный поселок, к бабуле.

Та встретила меня без лишних охов и вздохов. Принесла банку с капустным рассолом, заставив выпить не меньше стакана. Потом приготовила на завтрак что-то горячее и острое. Чертовски вкусное. В завершение поставила передо мной большую кружку крепкого чая с какими-то душистыми травами, отчего меня в очередной раз стало клонить в сон. И я опять рухнул в постель, но на сей раз раздевшись до “боксеров” и футболки.

Не знаю, что именно ба подмешала мне в чай или даже в пищу, но проспал я ни много, ни мало, часов двенадцать. Проснулся, когда пресловутый вечер успел надеть на себя все тот же синий плащ и теперь топтался под окнами дома моей ба. Я предсказуемо схватился за смартфон, но батарея по закону подлости села. Поставив телефон на зарядку, направился на кухню, где нашел бабушку, что-то готовившую в духовке. Похоже, она снова затеяла печь пироги.

При моем появлении бабуля бросила на меня проницательный взгляд.

– Опять скажешь, виной всему твоя Настасья?

Я лишь вздохнул, устраиваясь на деревянном табурете, придвинутом к столу.

– Когда ж ты поймешь, наконец – ну не для тебя эта девушка, – ба со вздохом опустилась на соседний табурет.

Я криво улыбнулся.

– Ага, не для меня. Мы вместе почти пять лет, из них четыре года фактически муж и жена, и все не для меня?

Бабуля фыркнула.

– Ишь ты, муж. Мальчишка ты еще, Денис. Не обижайся, но до мужика тебе расти и расти.

Я мог бы с бабулей поспорить, но не было ни сил, ни желания. Одного хотелось – снова дозвониться до Настеньки, чтобы, извинившись, вернуться и продолжать жить по-прежнему. Спокойно и относительно беззаботно, как мы с Настей жили до появления экс-шпиона. Или кто он там в действительности.

Только Судьба решила распорядиться по-своему. Настя мой номер так и не разблокировала. Как не удалила меня из черного списка в мессенджере.

Мое желание прийти к ней, дабы помириться, сменилось очередным приливом даже не досады, а злости. И я принял решение, которое повернуло дальнейшие события совсем не туда, куда бы мне хотелось.

Я решил ПРОУЧИТЬ Настю. Решил не появляться у нее как минимум две недели. Не давать о себе знать. И в свою очередь заблокировать ее номер.

…Выдержал я ровно пять дней. И то потому, что Коробейников разрешил мне работать за его компом. Ведь мой-то компьютер, который я купил на кровно заработанные год назад, оставался в Настиной квартире. Как и мои вещи, включая предметы одежды. Я в любом случае должен был вернуться в профессорскую квартиру.

…И я туда вернулся. Выждав в общей сложности неделю.

Вот только встретила меня на пороге не Настя.

Когда я вошел в квартиру, открыв дверь своим ключом, меня встретил только Лорд. Спокойно встретил, даже приветливо.

Самой Настеньки дома не оказалось, несмотря на то, что было уже шесть часов вечера.

Сначала я направился к антресолям, дабы забрать оттуда дорожную сумку и покидать в нее свои шмотки. Но остановился. Дог вертелся у дверей, поскуливая, всячески давая понять, что ему не терпится совершить обычный моцион. Я сжалился над псиной. Надел на Лорда поводок, вышел вместе с ним в прилегающий к дому сквер.

Пока пес неспешно проделывал свои дела, я то и дело смотрел на дорогу – не покажется ли Настя? Настя не показывалась.

Мы с собакой вернулись в квартиру, я досыпал в одну его миску корма, в другую долил воды. Распахнув холодильник, нашел там сыр, сливочное масло и кусок сырокопченой колбасы. Хлеб отыскался в хлебнице. Я вскипятил электрический чайник, заварил себе чай. Перекусил.

За окном окончательно стемнело.

Насти по-прежнему не было.

Где ее носило, совсем нетрудно было догадаться. Но мне отчаянно не хотелось об этом думать.

Я в тысячный раз набрал ее номер и, разумеется, безуспешно.

Наконец, Лорд подбежал к двери и заскулил. Тем самым давая понять – хозяйка на подходе.

Так и произошло. При звуке отпираемого замка я вышел в прихожую и, наконец, увидел свою девушку.

Первое, что бросилось в глаза – у Насти в руках были розы. Прекрасные свежие розы на длинных стеблях, определенно парниковые. Какие-то вызывающие. Ровно пять штук.

На лице Насти была растерянность. Определенно, никакого ликования при моем появлении она не испытывала. Не успел я сморозить очередную глупость, как следом за ней порог переступил ее спутник.

Вы уже наверняка догадались, кто. А если не догадались, я подскажу.

Мужик с княжеской фамилией. Все тот же высокий мужик с пронзительным взглядом, в которого Настя влюбилась, по ее же словам, еще три месяца назад. Непонятно, с какого перепугу.

– Ты пришел, – сказала Настенька без выражения. Сняла пальто. Волконский галантно ей в этом помог. В лучших традициях дамских угодников. Уж в таких-то делах наверняка он был дока.

– Я пришел вещи забрать, – выдавил я из себя.

Ничего другого в голову не приходило. В мозгу был полнейший вакуум.

– Забирай, – безучастно отозвалась моя девушка, не просто в одночасье, а в один миг ставшая БЫВШЕЙ.

………………….

Нет необходимости вспоминать и тем более описывать, какой жгучий стыд я испытывал, запихивая в дорожную сумку свои шмотки. Настя с Волконским между тем удалились на кухню, до меня доносились их приглушенные голоса, слов я не разбирал, да и не пытался.

Однако, когда вышел в прихожую с поклажей, сладкая парочка немедленно тоже нарисовалась. Настя смотрела на меня с грустью и сожалением. Когда я уже взялся за дверную ручку, Волконский неожиданно меня остановил. Бросил коротко:

– Ключи.

Меня обдало жаром. Машинально переспросил:

– Что?

– Ключи ты забыл оставить, – невозмутимо повторил новый Настин фаворит. Недвусмысленно давая понять, что я – не дома. Что квартира принадлежит Насте, не мне. Что я отныне тут посторонний.

Я рывком вынул из кармана связку ключей, швырнул их на тумбочку для обуви. И уже беспрепятственно вышел за дверь.

На протяжении этой сцены Настя так и не произнесла ни слова.

…Выйдя во двор, я опустился на лавку. Ноги попросту отказывались меня куда-то нести. Следовало вызвать такси и ехать в поселок к ба, но я все еще оставался на месте. В ушах шумело. Сердце колотилось так яростно, будто я только что пробежал стометровку.

Все самые плохие предчувствия сбылись. Я не без горькой иронии вспомнил закон Мерфи о неприятности, которая непременно случится, если будет хоть малейшая возможность.

“Не проверяйте друзей и возлюбленных, они не выдержат испытания”, сказал, кажется, автор “Маленького Принца”.

Я проигнорировал эту аксиому и получил вполне предсказуемый результат.

Настя не стала сидеть в одиночестве и лить слезы по ушедшему возлюбленному, то есть по мне. Она просто пожала плечами и ушла к другому.

Тому, кто обещал ее ждать. И в конце концов проявил инициативу.

Это не он, а Настя его не оттолкнула.

…Бог знает, сколько прошло времени, пока я сидел на лавке в полнейшей прострации. Неожиданно хлопнула дверь подъезда и на улицу вышел Волконский. С телефоном в руке. Трубку он прижимал к уху, видимо, заканчивая разговор. Увидел меня, остановился напротив.

– Не ушел? Зря. Не нужно Настю лишний раз травмировать, ей и так сейчас нелегко.

Я криво усмехнулся.

– Так вас тоже выставили?

Волконский промолчал. Бросил в трубку:

– Жду.

Прервав связь, тоже присел на лавку, на некотором расстоянии от меня. То ли мое личное пространство не захотел нарушать, то ли сам не терпел, когда вторгались в его границы. Закурил. Повернул голову в мою сторону.

– Сейчас подъедет машина с моим человеком. Подброшу тебя до дома.

– Вот еще.

– Не спорь, – сказано было спокойно, без агрессии, но у меня почему-то по спине пробежали мурашки. Этот мужик не просто привык руководить. Он знал, как сделать, чтобы ему подчинялись. – Мне будет спокойнее, если ты благополучно доедешь до своих.

– До бабули, – буркнул я. И зачем-то добавил, – Только она живет в поселке.

– Ну, значит, довезем до поселка, – невозмутимо согласился Волконский. Мне неожиданно пришло в голову, не собирается ли он вместе со своими людьми вывезти меня в лесополосу, дабы провести там “воспитательную работу”, чтобы раз и навсегда отвадить от Насти.

Не знаю, действительно ли этот мужик умел читать мысли или просто отлично разбирался в психологии, но, бросив на меня очередной острый взгляд, он с усмешкой добавил:

– Я не бандит и бандитом не был. И Настю ни к чему принуждать не собираюсь. Она будет со мной по собственной воле.

– Вы так уверены, что будет? – не удержался я от желчного вопроса.

Волконский промолчал, но в его глазах при свете уличного фонаря я отчетливо прочел: ” Даже не сомневайся”.

…Через пять минут у подъезда остановился джип, куда я влез все же не без некоторого колебания. Я находился на заднем сиденье, Волконский со своим водилой на переднем. Ехали молча.

Меня не просто доставили до поселка, где проживала моя ба. Довезли до самого крыльца ее дома.

Выходя из машины, я буркнул:

– Спасибо.

И услышал в ответ невозмутимое:

– Не за что.

Лишь позднее до меня дошло, что теперь Волконский знает, где я живу.

* * *

Глава десятая

1.

Последний день лета одарил бархатным теплом. Погода шепчет, говорят о таких днях.

Я смотрю на все еще цветущий бабушкин палисадник – цвести он будет минимум три недели, а то и дольше, – вспоминая с какой-то болезненной ясностью, нездоровым тщанием, как потерял Настю. Больше, чем свою девушку. Даже больше, чем невесту.

В конце концов, она была на протяжении тех лет, что мы жили вместе, фактически моей гражданской женой.

Сейчас это звучит нелепо.

…Итак, вернулся я к неродной, но любимой бабуле с полной сумкой собственного барахла, не до конца осознавая, что происходит. Даже закрадывалась мысль – а, может, Настенька попросту решила меня проучить? В конце концов, ушел я по-хамски, вдобавок, несколько дней не давал о себе знать, она же не могла не волноваться, где я, что со мной?

Или могла?

И при чем здесь Волконский, черт побери? Он ей назначил свидание или Настя сама захотела с ним встретиться?

В любом случае, на ночь он у нее не остался, она его выставила за порог, как до этого выставила меня.

Хотя нет. Меня не выставляли, я ушел сам.

Впрочем, Настя меня и не удерживала. Что удручало.

…В конце концов, я решил, что один, самый крохотный шанс на объяснение с любимой у меня еще есть. В профессорской квартире оставался мой комп.

Его необходимо было забрать в любом случае, ибо компьютер являлся для меня орудием производства.

Возможно, приехав к Насте в очередной раз, я не застану у нее посторонних. И мы сможем поговорить. Прояснить всё до конца.

* * *

…Я рассуждал, как наивный глупец. Для Насти всё давно было ясно. Для всех всё было ясно. Кроме меня, цеплявшегося за обломки иллюзий как пассажир “Титаника” за обломки айсберга.

Цеплявшегося, если на то пошло, за прошлое, которого не вернешь.

…Насте я позвонил через пять дней. Вопреки опасениям, я больше не находился в черном списке, и Настенька ответила на звонок.

Я довольно сухо спросил, могу ли к ней приехать, забрать комп. Она, также без особого энтузиазма, ответила коротко:

– Приезжай, я буду дома.

Я, разумеется, взял такси. Предполагая, если нам с Настенькой все-таки не удастся помириться, машина мне будет нужна, чтобы перевезти комп – не тащить же его на своем горбу в общественном транспорте?

…На звонок домофона ответила Настя, но когда я вошел в подъезд и пешком поднялся на третий этаж, дверь мне открыл высокий мужик с чуть взлохмаченной шеверой, в неизменных синих джинсах и светлой летней рубашке с подкатанными рукавами.

Лорд встретил меня приветливо, даже ткнулся мордой в ладонь. Похоже, только он и был рад моему приходу.

– Здрасьте, – выдавил я из себя с порога, кляня собственное хорошее воспитание.

На деле следовало бы рыкнуть – уж не прописался ли ты, к…зел, в квартире моей девушки?

– Здравствуй, Денис, – невозмутимо ответил Волконский.

– Я пришел за компом, – буркнул я. Испытывая нечто вроде испанского стыда, проще – кринжа.

– Да, – спокойно кивнул владелец охранного предприятия, – Ты на машине?

– На такси, – знай я, что у Насти дома будет находиться этот мерзавец, такси бы отпустил. Пусть Волконский опять гоняет свой джип, если ему так невтерпеж, чтобы я, наконец, отстал от Настеньки окончательно.

Из кухни выглянула Настя. Слегка разрумянившаяся, тоже в джинсах – потертых, старых, и любимой футболке с принтом. Сердце у меня невольно сжалось – Настя мне не улыбнулась. Лишь кивнула, точнее, обозначила кивок, и обратилась к Волконскому:

– Рагу я перемешала, нужные ингредиенты добавила. Что-то еще?

Тот повернулся к Насте.

– Нет, бельчонок, ты все сделала правильно. Сейчас я помогу молодому человеку, – острый взгляд скользнул по моему лицу, – С транспортировкой техники, и продолжим готовить ужин.

Надо сказать, мягкая улыбка, с которой этот гад обращался к моей девушке – впрочем, уже, конечно, БЫВШЕЙ, – ему шла. Определенно смягчая некоторую резкость черт лица.

Я стоял в прихожей, натурально сгорая со стыда. По всему выходило, что сладкая парочка чуть ли не вела совместное хозяйство.

И это обращение – “бельчонок”, к Насте, раньше не выносившей никакого сюсюканья, не любившей уменьшительно-ласкательных прозвищ, – говорило о многом.

Прежде всего о том, что Волконский здесь – не посторонний. Не случайный пассажир.

Что они с Настей БЛИЗКИ.

До этого момента я считал, что Настя меня предала, начав путаться с финансистом. Но относительно Горицкого она мне коротко объяснила – бизнес.

Что ж, для кого-то бизнес – продажа подержанных тачек, а для кого-то – продажа себя.

Но так или иначе, там вряд ли присутствовало что-то большее, нежели голый расчет, во всяком случае, со стороны Насти.

Здесь же – я знал, – всё было по-другому.

Иначе она не привела бы Волконского в дом. Не разрешила хозяйничать на своей кухне.

И не потерпела фамильярного и, как по мне, донельзя пошлого, обращения.

” Бельчонок”. Как мило. Я понял, что меня сейчас стошнит.

Прошел в гостиную, где стоял мой компьютер. Именно мой. Настин находился в бывшем кабинете ее отца.

…Незачем затягивать повествование, описывая, как мы с Волконским на пару перетаскивали части компьютера – процессор, клавиатуру, монитор, колонки, провода, – в машину, стоявшую у подъезда. Наконец, закончили, и я буркнул, не глядя в лицо экс-шпиону:

– Спасибо за помощь.

Тот ответил:

– Не за что, – и собрался идти назад, когда я не выдержал. С языка против воли сорвалось:

– Считаете себя победителем?

Волконский остановился. Повернулся ко мне лицом. И негромко сказал:

– Вообще-то, это не игра, парень. Не какой-то там квест. Это жизнь. Настя просто сделала свой выбор.

Ну, конечно. Кто бы сомневался.

Я заставил себя усмехнуться.

– Скажите еще, что и деньги здесь не при чем.

Лицо Волконского словно бы застыло на несколько секунд. Но потом он снова расслабился и даже улыбнулся. Снисходительно улыбнулся, будто говорил с неразумным ребенком.

– Деньги всегда при чем. Но ставить их во главу угла – большая ошибка. Если считаешь, что Настя со мной из-за денег, то ты очень плохо знаешь свою девушку. Бывшую девушку, – тут же поправился тот, кто эту девушку у меня и увел, – Главного про нее ты так не понял.

Удивительно, но мне почудилось искреннее сожаление в его взгляде.

– Ну, конечно. А вы сходу поняли, – я понимал, что меня заносит, но тормоза определенно не срабатывали. – Кстати, вы у нее не первый папик, если на то пошло.

Во взгляде Волконского что-то полыхнуло, а в следующую секунду я сам не понял, как оказался на земле. Точнее, на асфальте. В голове будто взорвался снаряд малой мощности. И одновременно ко мне пришло горькое понимание – немногого стоили мои занятия в секции айкидо. Я мог справиться разве что с пьяным хулиганом. Но не со специально обученным человеком, чья реакция превышала мою в разы.

– Щенок, – презрительно бросил Волконский мне в лицо, – Сопляк, мальчишка. Да ты и мизинца Настиного не стоишь, – и добавил что-то с французским прононсом, определенно оскорбительное.

… Я потряс головой – вроде, сотрясения нет, – и, проигнорировав протянутую руку Волконского, самостоятельно встал на ноги.

Что ж, заслужил. Теперь можно было смело говорить, что мы с Настей квиты. Она меня предала, я тоже совершил подлость. Мелочную, грязную. Словно даже и не я, а мой темный двойник, из тех, кто, по Юнгу, живет в каждом из нас, и периодически вылезает наружу, дабы напакостить.

* * *

2.

Доехал до бабулиного дома и увидел стоящую рядом с ним тачку своего отчима. Кольнула тревога – не дай бог, с ба что-то случилось… Но нет, опасения оказались напрасными – отчим просто решил навестить свою мать.

И заодно узнать, что со мной происходит, почему я вдруг решил перевезти к ба свое барахло.

– Вы что, собираетесь Настину квартиру сдавать?

Я криво усмехнулся.

Комп со всеми комплектующими перетащил в свою комнату, осталось лишь его установить. Проводной интернет у ба имелся. Я вам не говорил, что она была далека от “темных” старух, сутками пялящихся в”ящик”? Вполне себе продвинутая бабушка, знающая, что такое wi-fi.

– Мы разошлись, отец.

Отчим искренне удивился.

– Поссорились за неделю до свадьбы?

– Свадьбы не будет, – буркнул я. И подумал – маман определенно обрадуется.

– Да брось, – недоверчиво протянул отчим, который, по сути, заменил мне отца. И, надо сказать, весьма успешно. – Поссорились?

– Нет, – мне не хотелось вдаваться в подробности нашего с Настей конфликта. Тем более, что конфликта как такового и не было.

Был разрыв.

– Тогда что?

– Ничего, – я пожал плечами. – Настя влюбилась, вот и все.

– Настя… что? – переспросил отчим, явно решив, что я его разыгрываю.

– Влюбилась, – повторил я, при этом самому на какой-то миг стало смешно. – В крутого парня по фамилии Волконский. Не слышал?

Отчим нахмурился.

– Одного с такой фамилией знаю. Действительно, мужик серьезный, такому лучше дорогу не переходить. Но не знал, что у него есть сын. Или племянник?

Я невольно хмыкнул.

– Если ты о том Волконском, который руководит охранной фирмой, так это он и есть.

– Да ладно, – отчим как-то растерянно улыбнулся, видимо, укрепившись в мысли, что я его по неясной причине решил разыграть, – Он же старше твоей девушки лет на пятнадцать, если не больше.

– На четырнадцать, – уточнил я с излишней дотошностью, – Только Насте это по барабану. Она предпочитает старперов. В идеале, чтоб в отцы годился. Эдипов комплекс, слышал о таком?

Отчим поморщился.

– Ерунда какая-то, – пробормотал себе под нос, потом, чуть сощурившись, всмотрелся мне в лицо. Точнее, всмотрелся в большой фингал, которым меня от души наградил Настин нынешний фаворит. – Ты, надеюсь, не с ним подрался? Не с Волконским?

– Мы не дрались, он мне просто врезал.

– За Настю?

– За невоздержанный язык, – буркнул я.

В этот момент в комнату вошла ба. Скользнула острым взглядом по сыну и неродному внуку. Обратилась ко мне:

– Идем, герой, сделаю тебе свинцовую примочку. А ты, Василий, – повернулась к отчиму, – Не приставай к парню, ему сейчас нелегко.

– Да, – пробормотал Василий, – Досадно. Перспективная была невеста, и не бесприданница. Пойди еще найди в наше время девицу с отдельным жильем и без родни…

– Тьфу! – от души вырвалось у ба, – Ну что ты мелешь, дурень! Уши порой вянут! Неужто Дениске нужна была ее квартира?

Я ощутил, что краснею до слез. Разумеется, о таком я не думал, наличие у Насти собственного жилья воспринимая как нечто естественное. А вот отчим, человек деловой и практичный, отлично видел все материальные выгоды моего брака с Настенькой. Несостоявшегося, впрочем.

– Ладно, парень ты видный, неглупый, симпатичный… встретишь еще порядочную девушку. Не хуже Настасьи.

После этих слов мне захотелось врезать отчиму по губам, причем, от души. Но врезала ему мать, моя ба. Врезала подзатыльник, со словами:

– Молчи уж, горе-утешитель. Дениска будет жить у меня, сколько захочет, внук он мне или не внук? Идем, – взяла меня за руку как ребенка, повела в ванную, делать примочки.

А у меня опять защипало в глазах. Только на сей раз не из-за предательства любимой девушки, а от благодарности к неродной ба.

* * *

– Раскинь карты, – попросил я бабушку, после того, как отчим уехал, оставив нам хорошую сумму на хозяйство и отдельно мне – на карманные расходы.

Деньги всегда при чем, вспомнил я слова Волконского. Да только в настоящий момент они меня мало утешали.

Ба лишь тяжело вздохнула, но колоду из ящика стола достала. Перетасовала.

– Зачем тебе? Неужто еще что-то неясно?

– Не на меня. На Настю. Хочу знать, как у нее с ЭТИМ сложится.

Ба посмотрела на меня, как на ребенка. Снисходительно.

– Откуда я могу знать, что там у кого и как сложится? Я не ясновидящая.

– Твои карты знают.

– Что они могут знать? – проворчала ба, но карты тем не менее разложила. Вгляделась, что получилось, смешала, разложила опять.

– Ну? – поторопил я ее, – Что видишь?

– Вижу, что не все у твоей королевишны будет гладко с ее суженым, – неохотно ответила ба.

– И они расстанутся?

Ба вздохнула и посмотрела на меня с жалостью.

– Этого я не вижу. Да пойми, дурачок, тебе она в любом случае не по судьбе. Не вздумай наломать дров, – ба строго поджала губы. – Учебой лучше займись. Делом. Рано или поздно все рассосется.

– Не думаю, – пробурчал я себе под нос.

– А я знаю, что рассосется, – упрямо повторила ба, – Только не торопись. И замену своей королевишне искать не спеши. Всему свое время.

Я с горечью усмехнулся. Будучи на сто процентов убежден, что замену Насте искать в любом случае бессмысленно.

* * *

…Накрыло меня ближе к ночи. Плотно закрыл дверь своей комнаты, ничком рухнул на постель и уткнувшись лицом в подушку, приятно пахнущую сухими травами и земляничным мылом, завыл. Выл до хрипоты, до полного бессилия. Уверен, ба, нередко страдающая старческой бессонницей, знала, что со мной происходит, но ко мне не ломилась, за что я был ей особенно благодарен.

Уснул уже на рассвете, под крики петухов. Удивительно, но страшные кары я мысленно насылал лишь на голову Волконского, этого сластолюбивого хищника, подлеца, афериста, мерзавца и торгаша, нагло укравшего мою невесту.

А Насте я не желал ничего плохого. Я только хотел, чтобы она как можно скорее раскусила гнусное нутро своего соблазнителя и вернулась ко мне.

Лишь бы вернулась. Я заранее знал, что прощу ей всё.

Вот только ни к чему было Настеньке мое прощение.

* * *

Глава одиннадцатая

1.

В этом году осень решила сразу вступить в свои права, не балуя бабьим летом. Температура резко снизилась, задули холодные ветра, небо то и дело застилали свинцовые тучи, периодически разряжающиеся мелким осенним дождем.

Я бездумно смотрю в окно на отцветающие золотые шары в бабулином палисаднике и вспоминаю тот день, когда мы с Настей виделись в последний раз.

* * *

…Тот летний день выдался теплым и солнечным. Благостным, как сказала бы моя ба.

Я, как обычно, сидел за компом, в ушах – наушники, в окно, разумеется, не смотрел и подъехавшего к дому такси не услышал.

Ба вошла в мою комнату, тихонько тронула за плечо, я обернулся.

– Королевишна твоя прибыла, – произнесла бабуля с непонятной интонацией – вроде, и неодобрения не выказывая, и давая понять, что хорошего от Настиного визита не ждет.

А меня, разумеется, тут же бросило в жар.

Я метнулся к входной двери, где и столкнулся со своей девушкой нос к носу.

Своей… и в то же время уже НЕ своей.

Лишь через несколько секунд до меня дошло, что же мне показалось в Настином облике непривычным – она осветлила волосы. Теперь они были золотистыми и, заплетенные в замысловатую косу на затылке, делали Настю немного другой. Но ничуть не менее красивой, даже более яркой.

На ней был светлый брючный костюм, туфли на тонком каблуке, и выглядела она натуральной девушкой с обложки, какими те являются в обывательском представлении.

В руках у Насти, помимо стильной сумочки – тоже новой, гармонирующей по цвету с костюмом, – была пара пакетов, один из которых – подарочный- она сразу протянула мне. Со словами:

– Привет, Дэн. Это для твоей бабушки.

Я заглянул в пакет. Там находился черный листовой чай – определенно, дорогой,- и коробка швейцарского шоколада. Я подумал, что ба, конечно, от такого презента не откажется. Впрочем, она в любом случае не стала бы обижать Настю отказом: не любила провоцировать конфликты. Да и неприязни, по большому счету, к Настеньке не испытывала.

– Я привезла тебе оставшиеся вещи, – добавила Настя, – Те, что ты не успел забрать. В стиралке оставалась пара твоих футболок, брюки, ну, и остальное… я все выстирала.

– Спасибо, – сумел я, наконец, выдавить из себя и посторонился, давая Насте войти в дом.

– Я ненадолго. На “убере” приехала, на нем и вернусь. Ведь рейсовые автобусы, по твоим словам, здесь ходят нерегулярно?

Автобусы от бабулиного поселка до нашего города ходили регулярно, но я не стал возражать.

…Оказавшись в моей комнате, она с легкой улыбкой осмотрелась.

– Здесь уютно.

Остановила взгляд на Светкином рисунке, который я укрепил на стене, поместив его в тонкую деревянную рамку. Художнице удалось схватить Настино выражение глаз – слегка лукавое, озорное, ее готовность рассмеяться… Всякий раз, когда я смотрел на этот портрет, сердце нет-нет, да екало.

Настя по поводу рисунка промолчала, но я заметил, что щеки ее порозовели.

– Садись, – за неимением дивана и кресел, указал на широкую деревянную лавку, сиденье которой было застелено шерстяным пледом.

Настя отрицательно мотнула головой, но сумку с моими вещами – футболками, брюками, парой “боксеров” и двумя парами носков, – поставила на лавку.

Затем слазила в свою сумочку, извлекла оттуда пару флешек и… вот тут меня натурально обдало морозным холодом – ювелирную коробочку.

Осторожно положила предметы на компьютерный стол.

– Твои флешки. И твое… кольцо, – открыв коробочку, достала знакомый перстень с аметистом, который носила, практически не снимая, с семнадцати лет, когда я этот перстень ей преподнес. – Его почистили в ювелирной мастерской.

Я ощутил жуткую сухость во рту.

Поднял глаза на Настю. Та коротко вздохнула, на миг отвела взгляд.

– Кольцо мне ни к чему, – пробормотал я пересохшими губами, ибо лишь в этот момент мне стало как никогда ясно – Настя действительно намерена со мной порвать.

Окончательно и бесповоротно.

– Послушай, – в Настиных глазах я уловил что-то, похожее на тоску. Хотя, не исключено, мне это просто померещилось, – Я не хочу, чтобы мы с тобой расстались врагами. Что бы ни произошло, все то хорошее, что у нас было, никто не отнимет. И не изменит.

Она так хороша была в этот момент, смотрела на меня так открыто и беспомощно, что на какой-то миг я попросту потерял голову.

Порывисто обнял, с силой прижал к себе и не сразу осознал, что Настя стоит абсолютно безучастно. Не пытаясь обнять в ответ.

Через несколько секунд она осторожно высвободилась из моих рук.

– Не нужно, Дэн.

Я стоял, как оплеванный. Чувствуя как во мне против воли поднимается злость. Злость на ту, что годами была моей единственной и предала в тот момент, когда я меньше всего этого ожидал.

– Ну и как тебе с новым… – у меня чуть не вырвалось привычное – “папиком”, но я вовремя прикусил язык. Если на то пошло, Волконский на “папика” не тянул.

Настя отвела взгляд, подошла к окну. Сделала вид, что заинтересовалась бабулиным палисадником.

– Нормально, – сказала негромко. Потом обернулась, и мне снова померещилась горечь в ее взгляде.

– Новые шмотки он тебе преподнес? – я снова начал заводиться, против воли, – И волосы тоже заставил перекрасить?

Настенька густо покраснела.

– Волосы я перекрасила сама. Захотела и перекрасила, ни с кем не советуясь. Считай это моей блажью. А костюм купила еще при тебе, ты просто забыл. Или упустил из вида.

– Так вы живете вместе в твоей квартире? Продолжаете ужины готовить в четыре руки? Кровать, надеюсь, не сломали?

– Господи, Дэн! – всердцах воскликнула Настя, и я увидел, что глаза ее потемнели, как темнели всегда, когда моя девушка гневалась, – Что с тобой случилось? Ты никогда не был пошлым, откуда сейчас-то это в тебе?

И, отойдя от окна, все-таки опустилась на лавку. Полезла в сумочку, я решил – за сигаретами, но Настя извлекла оттуда упаковку мятных леденцов. Протянула мне, взглядом спросив: “Будешь?” Я отрицательно мотнул головой, тогда она положила в рот одну конфету, а остальные убрала назад, в сумку.

Коротко вздохнула. Подняла на меня глаза.

– У Сергея отдельный коттедж в охраняемом поселке. Там, собственно, мы и намереваемся жить… после свадьбы.

Вот зачем она приехала, пронеслось в моем горячечном мозгу. Вот почему вернула кольцо.

Решила забить последние гвозди в крышку моего гроба.

На меня накатила страшная слабость, и я машинально плюхнулся в компьтерное кресло.

Буркнул:

– Поздравляю. И когда же свадьба?

– Через десять дней, – безучастно произнесла Настя. Не очень-то было похоже, что она ликует от счастья.

– Ну… совет да любовь, – я еще нашел в себе силы усмехнуться, хотя на деле хотелось натурально рычать и крушить все вокруг себя.

А также схватить за горло сидящую напротив меня девушку. Безупречно красивую тварь с черной душой, как мне в тот момент казалось.

У меня потемнело в глазах. А когда прояснилось и я вновь поднял голову, увидел, что Настя уже стоит в дверном проеме.

– Прости, мне не следовало сюда приезжать, – сказала она негромко. – Ты очень хороший парень, Дэн, ты не заслуживаешь… такого. Если б я его не любила… если б хоть на минуту усомнилась… – добавила Настя еле слышно, – Я бы от тебя не ушла.

У меня не было сил ее удерживать. Да и смысла тоже не было.

– Не беспокойся, я не сдохну, – мой голос приобрел предательскую хрипотцу, но я все-таки был рад, что худо-бедно держу себя в руках, – Спасибо за урок, я его надолго запомню.

– Дэн… – в Настином голосе прозвучала мольба, но мне уже было все равно. В одночасье стало на всё плевать.

– Тебя, вроде, тачка ждет? Поезжай, а то еще жених разволнуется. Он, кстати, в курсе, куда ты поехала?

Настя на миг прикусила нижнюю губку. Глаза по-прежнему были темными.

– Хорошо, Дэнни. Когда-нибудь ты поймешь, что в жизни случаются непредвиденные вещи…

– Я уже понял, – перебил я Настю, поднимаясь с кресла – слабость схлынула так же моментально, как и накатила, – Не нужно лишних слов.

Настя молча кивнула и направилась к выходу.

Я не стал ее провожать. Просто стоял в дверях и смотрел, как удаляется ее до обидного стройный силуэт, пока деревенский пейзаж перед глазами не начал расплываться.

Я не сразу осознал, что плачу.

* * *

…Собственно, так и закончилась история моей любви. Настя вернула кольцо, которое я когда-то ей наивно подарил в знак помолвки, а спустя полторы недели я действительно увидел на ее странице в социальной сети обновленный статус: замужем.

И даже фамилию мужа.

Но вот изменила ли Настенька свою, став из Воронцовой Волконской, мне не известно. По крайней мере, в общий доступ она такой информации не выкладывала.

Зато выложила снимки. В ограниченный доступ, но что мне, без пяти минут айтишнику, стоило обойти все ограничения?

В “пошлом” белом платье Настя смотрелась великолепно, однако, фаты надевать не стала.

Ее спутник выглядел элегантно, как на дипломатическом приеме, так во всяком случае, сказали Светка с Коробейниковым – мои лучшие на данный момент друзья, и даже бабуля со вздохом заметила, что “мужчина интересный”.

Тот же “интересный мужчина” был рядом с Настей и на снимках, где молодожены наслаждались медовым месяцем на фоне моря и чистейшего пляжа. Не скажу, что его мускулатура так уж впечатляла – моя была, пожалуй, и повнушительнее. Татуировок Волконский не носил, как и модной, художественно выбритой бородки, как и бритых висков.

Художница Света заметила, что он похож на какого-то скандинава, из числа голливудских “звезд”. Что у него лицо рыцаря, такие сейчас редки. Но она художница, у нее свое видение.

Я ничего особенного во внешности Настиного избранника, хоть убей, не нашел.

Ну, а сама Настя…

Глаза ее лучились. Это было больно признавать, но она действительно выглядела счастливой.

По крайней мере, на фото.

Поздравления я ей, разумеется, не прислал. Да она в этом и не нуждалась.

…Спросите, нашел ли я ей замену?

Поначалу даже не искал, но спустя время физиология, а точнее скотская мужская природа начала брать свое. Вдобавок Коробейников со своей Светкой то и дело ненавязчиво меня подводили то к одной, то к другой…

Да и Нику я перестал избегать. Мы снова начали переписываться. Правда, я выставил девушке одно условие – о Насте ни слова.

Никому не захочется, чтобы кто-то касался его свежей раны. Впрочем, по уверениям ба, эта рана заживет быстрее, чем мне самому сейчас кажется.

…Я стою у окна, наблюдая, как очередная череда темных туч закрыла робкое сентябрьское солнце и думаю о другом сентябре, когда бабье лето было в разгаре, на землю с глухим стуком падали румяные плоды, вызывающе ярко цвели астры и бархатцы, а тоненькая девушка с темно-каштановой косой, смеясь, швырнула мне огромное яблоко с розовыми боками. Яблоко, наполненное сладким соком с чуть заметной кислинкой.

А я все не мог отвести взгляда от ее лучистых глаз, в которых отражалась безмятежная синева сентябрьского неба.

И это – именно ЭТО – останется со мной навсегда.

И никто тот сентябрь у нас с Настей уже не отнимет.

* * *

Конец