Глава первая.
Я называла ее «Мой Модерн».
В нашем маленьком городке, где время текло медленно, как смола на старых соснах, а воздух в мае был густым от запаха черемухи и сирени, Галка выглядела как обложка иностранного журнала Vogue, случайно забытая на скамейке в парке. Восемнадцать лет — тот самый невозможный возраст, когда красота уже созрела, округлив бедра и наполнив грудь, а душа еще не знает страха и веса чужого мнения. В свои восемнадцать моя сестра могла участвовать в любом конкурсе красоты, и жюри бы просто онемело от растерянности, выбирая между ней и ею же самой.
У нее были густые темные волосы цвета воронова крыла, которые она никогда не укладывала — они жили своей жизнью тяжелой, непокорной волной до середины спины. Глаза — миндальный разрез, цвет крепкого турецкого кофе, в котором пляшет рыжий огонек, если посмотреть на свет. Правильные черты лица, прямой нос, пухлые губы, созданные для дерзких улыбок. Но люди обманывались, глядя на эту картинку. Самое важное было спрятано внутри, за фасадом этой ослепительной внешности.
Она была неутомимой зажигалкой. Спичкой, чиркнувшей о коробок старого тротуара. Рядом с ней сам воздух начинал искрить электричеством. Если Галка заходила в комнату, тишина там умирала через три секунды, раздавленная взрывом хохота. Начинались приключения: то спонтанная поездка ночью на другой конец города за горячим пирожками из вокзального ларька, то танцы прямо под проливным дождем посреди площади, пока милиция свистела в свои никчемные свистки. Она говорила вещи, от которых хотелось смеяться до колик — простые, лишенные всякого пафоса, но попадающие точно в нерв. Я до сих пор не понимаю, откуда она это брала. Из воздуха? Из ветра? Или выменивала у Бога на свою будущую боль?
Парни перед ней честно робели. Это был парадокс вселенной: такая доступная, земная красота должна притягивать наглецов, но при виде Галки самые развязные мальчишки-мотоциклисты теряли дар речи и краснели, как первоклашки. От одного ее слова, брошенного вскользь, от одной полуулыбки они становились мягким пластилином. И, конечно, отбоя от них не было. Телефонов-мобильников тогда не существовало, не было у нас и домашнего аппарата, но если б был,то точно раскалялся от звонков так, словно хотел расплавиться.
Но свою главную тайну, своего самого первого и настоящего человека, она прятала так искусно,что даже я о нем только догадывалась….
Все началось с техникума. Там она сдружилась со Светкой. Они были полными противоположностями, инь и ян нашего маленького мира. Светка тоже была девочкой-огонь, но пламя ее было ровным и голубым. Белые льняные волосы, с модной стрижкой 80-х, и глаза цвета глубокого северного озера — прозрачные, холодные, обрамленные темными ресницами. Четкие черты лица, прямой нос, пухлые щечки и очень тонкие, всегда плотно сжатые губы, будто она постоянно сдерживала какую-то мысль. Я к их компании присоединилась позже, когда закончила писать дипломную работу и появилось свободное время. Мы часто сидели втроем у нас на кухне. Мама ворчала, что мы выкурим весь кислород и дом взлетит на воздух, варили дешевый чай из пакетиков с ароматом тропических фруктов и мятой сорванной на огороде, жарили картошку в два часа ночи до хрустящей корочки, и Галка постоянно придумывала нам будущее. Светка тоже была авантюристкой, но у нее всегда был включен внутренний стоп-сигнал. Мне кажется, она завидовала Галке той черной завистью, которая выжигает душу изнутри, ведь даже парень, который нравился Светке год, увидев мою сестру однажды на вечеринке, навсегда забыл дорогу к дому блондинки.
Мне с ними было весело, хотя я старше их всего на два года, свое восемнадцатилетие провела в пыльных библиотеках, конспектах и строгих юбках — никаких мальчиков, только стипендия и подработки. Дружат две девочки, обе яркие, независимые, пахнущие духами «Динтарис» и свободой, а я другая — спокойная вода, наблюдающая со стороны, как у каждой зреет первая любовь, похожая на яд.
Именно Светка как-то раз затащила нас в клуб на дискотеку. То, что этот облупившийся ДК советского завода, и даже местный диджей, принадлежали местному криминальному авторитету, а рулил дверями его сын — Цыган, мы, конечно, не знали. И угораздило же Галку натолкнуться на него в толпе, или он сам выбрал ее взглядом хищника из сотен лиц — теперь мы этого не узнаем. С каждым нашим приходом в прокуренный зал Галка оказывалась рядом с ним. Он был ей под стать — смесь дикой русской крови и цыганской вольницы. Черные глаза без дна, кожа цвета гречишного меда, скулы, способные порезать бумагу, и руки в перстнях. О том, что они вместе, знал только узкий круг посвященных. Галка играла свою роль безупречно. Для всего остального мира она оставалась «Модерном» — недосягаемой красоткой, которая смеется громче всех и ни к кому не привязана.
Но однажды настал день, когда всё закончилось. Раз и навсегда.
Наступил день рождения Цыгана — ему стукнуло девятнадцать. Галка попросила нас помочь подготовить праздник, который отмечали у него в квартире панельного дома. С утра мы резали салаты, таскали бутылки портвейна и дефицитную тогда пепси-колу. Подготовив все, мы со Светкой уехали в клуб, как всегда. Галка осталась встречать гостей.
Вернулась она ночью. Не вошла — просочилась в дверь. Каменное лицо, посеревшие губы. Пустота вместо глаз. На наши вопросы она не ответила ничего — только отмахивалась или пыталась шутить, но смех выходил мертвым, стеклянным.
Наш Цыган приезжал потом не раз. Он стоял около нашей калитки часами. В снег, в февральский мороз, не прячась ни от кого. Мы видели его из окна — высокую фигуру в кожаном плаще, припорошенную инеем. Он ждал. Но Галка к нему не вышла ни разу. Она просто задвинула шторы плотнее и включила магнитофон на полную громкость, заглушая вой метели и собственное сердце.
Это и есть настоящая первая любовь, думаю я иногда, гладя сейчас на свою восемнадцатилетнею внучку. Не те сопливые страдания из песен группы «Ласковый май». Это когда твоя родная душа стоит в трех метрах от тебя, за тонкой деревянной калиткой, окоченев от холода, но ты не можешь сделать шаг навстречу. Когда твоя родная душа тебе недосягаема, потому что твой собственный мир слишком жесток, тесен , чтобы вместить такую страсть.
Они были из разных миров, сотканных из разного теста. Оба красивые до физической боли, счастливые ровно до того момента, пока им было позволено дышать одним воздухом. Но жизнь внесла свои корректировки, написанные чужой рукой, и подписи под этим приговором никто из нас не давал.
Мой Модерн остался моим самым прекрасным воспоминанием, застывшим во времени, покрытым пылью восьмидесятых.
Войдите, чтобы оставить комментарий