«Точка»

ВЫСТРЕЛ В СЕБЯ

1.

Это было в 1986-м. Тогда я преподавал начальную военную подготовку — предмет, ныне почти забытый, а тогда обязательный, как утренняя зарядка. В Тбилиси, в русско-грузинской школе, в том самом «спальном районе», где жизнь текла размеренно, а воздух пропах акацией и пылью с футбольного поля. Поблизости стояла войсковая часть, и дети офицеров учились у нас — на русском секторе, прилежно и по-военному подтянуто.

Среди них был Сергей Меринский. Сын офицера, он, как водится, готовился идти по стопам отца. Учился без блеска — тройки, четвёрки, и только по НВП стабильная пятёрка. Внешне — обычный парень, ничего особенного. Но внутри него дремал тот опасный голод, который просыпается у подростков, когда им не хватает настоящего признания.

Однажды на перемене — в школьном коридоре, залитом тусклым светом зимнего дня, — он решил утвердить себя. Громко, наглядно, жестоко.

Ученики спешили кто куда: девочки у окна, перешёптываясь и смеялись; одни бежали в столовую; кто-то просто дурачился, сбрасывая напряжение уроков. А у стены, вжавшись плечом в холодную стену, стоял Алексей Варназов. Робкий, старательный, слабый физически. Он тихо повторял химию — потому что боялся не успеть, потому что привык держаться в тени, потому что так было безопаснее.

И тут в коридоре возник Сергей, которого товарищи называли «Шлямбуром». А наградили этой кличкой то ли за несуразность, то ли за что-то иное, тёмное. Шлямбур шёл размашисто, с Артуром, и сразу заметил девочек, публику, а потом и Варназова. Его осенило.

Он приблизился к «Варназу» — так он его называл, с нарочитой небрежностью, — и вдруг, прыгнув, с размаху ударил ногой в лицо.

Хлёсткий звук. Тишина, которая накрыла коридор, как одеялом.

Варназов устоял. Не упал — хотя в глазах его мелькнула та самая волна боли, которую не скрыть. Он только поморщился, прижал ладонь к скуле и промолчал.

А Шлямбур уже повернулся к девочкам — с самодовольной улыбкой, с гримасой торжества: ну как я?

Так повторялось трижды, а может, четырежды. Я замечал это краем глаза, но долго не вмешивался — ждал, что кто-то другой остановит. Не остановил никто.

Однажды я подозвал Шлямбура.

— Это не шутка, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Бить по лицу того, кто слабее и не может дать сдачи, — это не шалость. Это подлость. Подойди вон к Спартаку. Видишь? Он стоит. Потренируйся на нём.

Шлямбур молчал, криво усмехаясь.

— Что молчишь? Не хочешь? Испугался? Конечно. Потому что он даст сдачи. А здесь — чего церемониться? Слабый стоит, мухи не обидит. Делай с ним что хочешь.

Сергей остался в коридоре — бледный, раздражённый, не нашедшего ответа.

2.

Через несколько дней я пригласил Варназова к себе.

Он вошёл неслышно, словно боялся потревожить воздух.

— Скажи, Леша, — спросил я, — почему ты терпишь? Тебе что, приятно, когда тебя унижают?

— Я не могу дать сдачи. Он сильнее, — тихо ответил Леша.

— И что? Ударь в ответ. Хотя бы раз.

— Не смогу. Я не могу поднять руку на человека, даже если он не прав.

Я покачал головой.

— Нет, Алексей. Ты просто боишься. Но пойми: ударь — и он отстанет. Даже если побьёт. Он больше не придёт. Я знаю таких, как Сергей. Он храбр только на слабых. По природе — трус, чистой воды трус. На сильного не полезет никогда.

Я перевёл дыхание.

— Если не хочешь драться, иди к директору. Или расскажи родителям.

— Нет, — ответил Алексей и в голосе его вдруг прорезалась упрямая горечь. — Я же не стукач. Что обо мне подумают?

— Тогда терпи — сказал я почти жёстко. — Но я ещё поговорю с Сергеем. Если не поможет — вызову его родителей. Мать у него у нас работает, учителем математики.

Алексей забеспокоился, даже руками замахал.

— Нет, не надо, прошу. Они мне не поверят. Решат, что это я настучал.

— Хорошо, — сказал я. — Через два-три дня, если ничего не изменится, я сам начну действовать. С твоего согласия или без него.

Прошло время. Не знаю, что произошло в те дни — то ли издевательства перешли в словесную травлю, то ли затихли на время. Но однажды я увидел в коридоре странную процессию: майор (или подполковник — погоны мелькнули) и мать-учительница математики, оба серьёзные, направляются в кабинет директора. За ними, опустив голову, плёлся Сергей.

После той беседы глумления прекратились. Как отрезало.

Но Сергей остался Сергеем — перемениться он не мог, это было бы против его природы.

Чтобы описать этого человека, нужен был бы Достоевский. Я же, грешным делом, попытаюсь создать его портрет — пусть скупой, но честный.

Он был сложен неплохо, но какая-то неуклюжесть, разболтанность чувствовалась в каждом движении, словно тело жило отдельно от духа. Улыбка — самодовольная, адресованная публике. Игра на зрителя. Характер вроде бы не злой, но наружу то и дело выползала ехидца — острая, ядовитая, как заноза. Терпеть не мог, когда кто-то превосходил его, особенно в НВП: разборка-сборка, ТТХ, гранаты, баллистика. Это была его территория, его трон.

При этом в нём уживалась странная раздвоенность. На людях — бравада, громкий смех, снисходительный тон, словно он делал одолжение уже самим фактом общения. Но стоило ему остаться без зрителей — как он сдувался: становился вялым, раздражительным, даже растерянным. Ему был необходим чужой взгляд: одобрительный, восторженный, а лучше — испуганный или униженный. Без этого он чувствовал себя пустым, как выеденное яйцо. Дружить по-настоящему он не умел: в любых отношениях искал не равенства, а превосходства. С сильными держался подобострастно, заискивающе, но за глаза мог высмеять и оговорить. Со слабыми — позволял себе всё, считая это не подлостью, а нормой. Он искренне верил, что мир делится на тех, кого можно бить, и тех, перед кем надо прогибаться. И эта его внутренняя трусость, прикрытая лихостью, была главной чертой, которая делала его не просто неприятным, а по-настоящему жалким.

3.

Однажды после уроков мы остались в классе — разбирать и собирать автомат. Пришли и девочки, среди них красавица Лена, дочь офицера, и Земфира, гречанка, с тёмными глазами, похожими на маслины. В том районе жило много азербайджанцев и греков, и класс был пёстрым, как базар.

Потренировавшись неделю, девочки установили рекорд по сборке-разборке — 28 секунд.

Сергей, у которого было 29, увидел это и изменился в лице: побагровел, почернел, побледнел — все цвета радуги пробежали по его физиономии.

— Дайте мне шанс, — сказал он хрипло. — Я перебью.

Как так? Какая-то девчонка — и вдруг лучше него? Немыслимо.

Он встал метра полтора от стола, где лежал автомат, секунд 10 стоял, как тяжелоатлет перед подходом к штанге. Голова приподнята чуть наверх, руки опущены вниз. Взгляд в никуда. Медленно подходит к столу и начинает «разрывать» автомат на части.

«Товарищ старший лейтенант, ученик Меринский разборку и сборку автомата закончил» – отрапортовал он.

Я остановил секундомер. Время показывало 29 с хвостиком

Он пытался дважды, но рекорд остался стоять, как крепостная стена.

– Всё! Урок закончен – сказал я.

– Можно я останусь потренироваться?

– Нет. Бегите домой. Да и мне пора отдохнуть.

4.

Как-то я спросил класс:

— Ну что, будем стрелять?

— Бу-дем! — грянули они хором.

— Тогда после уроков останетесь прибирать подвал.

Там мы решили оборудовать тир. Работы оказалось — невпроворот: мусор, пыль, старые ящики. Энтузиасты быстро растаяли: осталось двое-трое. Но через неделю тир был готов, с мишенями, освещением и даже скамейками.

В оружейной комнате хранились винтовки ТОЗ-8 — «мелкашки», пули, пневматика ИЖ-38, учебные автоматы Калашникова без иглы в бойке и с распиленными стволами — для безопасности.

Сначала стреляли из пневматики — пять, десять метров. Потом перешли на «мелкашку», пятьдесят метров. Инструктаж, техника безопасности — всё как положено.

У меня были мишени, но они быстро кончились, и ученики стали рисовать их сами — циркулем, на тетрадных листах, с самодельными кругами и делениями. Получалось не хуже заводских.

Через месяц азарт поутих. И тогда я предложил соревнование — на лучшего стрелка школы. Логика подсказывала: победит Сергей. Все это знали.

— Да ну — сказали ученики, — он же мастер.

И тогда Сергей предложил:

— А давайте так: проигравший встаёт на колени и гавкает на каждого.

Я задумался. Педагогично ли? Думал, думал… и махнул рукой.

— Пусть будет так. Кто согласен?

Поднялось пятнадцать рук. Остальные отошли к стенке — среди них и Варназов, который знал, что стреляет скверно, и решил не рисковать.

5.

Стрельба началась.

Все старались, кто как мог. Сергей же стрелял небрежно, играючи, словно ковбой на вестерне — с показным шиком, с ухмылкой.

— Куда вам до меня — говорил его взгляд.

Через полчаса проверили мишени. Итог: у Шлямбура и у Саши — по 7 очков, меньше всех.

— Давайте решающий выстрел — сказал я.

— Пусть Саша начинает, — процедил Сергей, хотя лицо его уже побелело, но про себя подумал: «Кто такой Саша? Я его в миг приструню. Он же стрелять не умеет»

Саша подошёл, прицелился и выстрелил.

— Девятка! — закричали ребята, сбегаясь к мишени.

– Наверняка попал случайно – подумал я.

Сергей даже не поверил. Подошёл, проверил сам — точно, девятка.

Настал его черёд.

Он готовился минуты три, а потом еще: прицелится — опустит винтовку, прицелится — снова опустит. Пальцы дрожали.

— Стреляй же, — сказал я.

— А прицел какой? — говорит он.

– Не скажу – пошутил я.

– Все против меня сговорились – процедил он сквозь зубы.

В его глазах стоял животный страх. Он не стрелял, потому что боялся проиграть. Если он проиграет — конец. Позор. Он, лучший стрелок, — и на коленях, с гавканьем? Да лучше сквозь землю провалиться.

— Стреляй! — повторил я.

Рука дрогнула, и он выстрелил.

Я никогда не забуду его лица в тот миг — окаменевшее, застывшее, как маска. Он отвернулся, словно не хотел видеть результата.

Ребята подбежали и хором выдохнули:

— Двойка! Он в двойку попал!

Лицо Шлямбура сделалось серым. Он не верил. Подошёл, перепроверил — и увидел своими глазами. Попытка выдавить улыбку превратилась в жалкий оскал.

– Неужели я проиграл?

Все радовались. Больше всех Варназов — пряча улыбку, чтобы не попасться на глаза Сергею, но радость всё равно пробивалась сквозь его робость.

Долго Шлямбур медлил, отнекивался, искал лазейку. Но парни смотрели на него с недетской серьёзностью, и он понял: уговор — закон.

Он опустился на колени. И залаял — глухо, отрывисто, будто подавился каждым звуком.

Ребята покатились со смеху — кто-то даже за живот схватился.

— На Варназа не буду лаять — сказал Сергей сквозь зубы. — Он не участвовал.

— Ладно, — согласились все.

И тогда я увидел, как человек рушится. Не от боли, не от обиды — от пустоты, которая вдруг обнажилась, как дно пересохшего колодца.

6.

Он столкнулся с тем, чего боялся больше всего, — не с физическим проигрышем, а с крахом собственного образа. Ведь он существовал только на фоне других: унижая слабого, он чувствовал себя сильным; насмехаясь над чужими ошибками, он казался себе непогрешимым. Но когда его промах оказался у всех на глазах, выяснилось, что внутри — пустота. Не было опоры, которая позволила бы признать проигрыш с достоинством, улыбнуться над собой, протянуть руку побеждённому. Была только злоба, страх и стыд. Такие люди не умеют проигрывать не от силы, а оттого, что их самооценка держится исключительно на чужих слабостях. И когда подпорка исчезла — они рушатся.

           После того дня Сергей затих. Ходил оглядываясь. Его реплики встречали смехом, даже самые безобидные. Вся его бравада обернулась против него.

Мне стало жаль его — впервые, наверное.

7.

Прошло время. Школа осталась в прошлом, как и тот год. Перестройка разметала нас по разным углам огромной страны, которая вскоре исчезла с карты. Кто-то уехал, кто-то остался, кто-то пропал без вести в круговерти девяностых.

Сергей закончил школу — и след его затерялся. Наверняка, поступил в военное училище.

Иногда я думаю: а что стало с Варназовым? Тем тихим мальчиком, который не мог ударить в ответ, даже когда его били? Научился ли он защищать себя или так и остался человеком, для которого важнее всего — не поднимать руку на другого, даже ради справедливости?

И про Сергея я думаю: перерос ли он свою трусость, или так и остался «шлямбуром» — пустым, шумным, самодовольным, ищущим слабых, чтобы казаться сильным?

Не знаю.

Но годы учительства научили меня одному: характер — как старая мишень в школьном тире. Чем больше в неё стреляют, тем чётче проступают дыры. Рано или поздно каждый человек проявляет себя по-настоящему, и ни лихость, ни игра на публику не скроют того, что внутри. Внутреннее всегда выходит наружу. Вопрос только в одном: готов ли сам человек это увидеть и захотеть измениться.

Сергей, кажется, не захотел. Или не успел.

Но время расставляет всё по местам. Оно всегда так делает. Медленно, безжалостно и справедливо.

Вот так!