«Насквозь»

Я верил в свет, пока горела спичка.

Я строил дом, пока хватало сил.

Теперь во мне — кладбищенская сдвижка,

Где каждый день кого-то хоронил.

Сначала — юность. Крики: «Всё возможно!»

Потом — долги, измены и гроза.

И ты стоишь, такой же, но ничтожный,

Смотря, как чью-то совесть жрёт слеза.

Я жил в грязи, я спал на чистых простынях,

Я предавал, и предавали мне.

Я видел страх в невинных, детских снах,

И видел мир, сгорающий в огне.

Мне говорили: «Время лечит, брат».

Я отвечал: «Оно лишь штукатурка».

Под ней — кирпич, что чёрным стал от дат,

И плесень фраз, звучащих очень гулко.

Я не ропщу. Судьба — тупая шваль,

Она не злая, просто слепо-грубая.

Мне ничего, совсем уже не жаль.

Душа остыла, стала медно-трубною.

И если ты сейчас глядишь в экран,

Ища в стихах хоть каплю утешенья —

Я не утешу. Я — тот самый шрам.

Я — эхо твоего же отраженья.

Мы все — лишь мясо, кости и вода,

Заправленные страхом и мечтами.

И в этом — правда. И беда.

Что мы уходим, хлопнув лишь дверями.

Так выпей. Встань. Иди на этот бал.

Ведь завтра снова нужно делать вид,

Что ты не умер. Что ещё не всё отдал.

Что сердце, сука, всё ещё болит.