Погоны на плечах — ярмо иного рода,
Тяжеле́е, чем цепь, чем каторга, чем свод.
И воин, что надел их, слышит гул похода,
И время на плечах, как каменный оплот.
— Зачем тебе, скажи, железное давленье?
Не легче ли скользить, как тень, по мостовой?
— Но в этом ярме — честь, и в нём — преображенье:
Я на войне иной, но всё ещё живой.
Война — моё правое дело, и я это знаю,
Я видел, как дым застилал горизонт.
Я шёл, и во мне прорастала иная,
Вторая душа, как весенний побег на бетон.
Я был человеком — и стал человеком вторично,
Как будто в огне обжигался и заново взрос.
И это не слава, и это не герб, а привычка
Смотреть, как в глазах у другого растаял погост.
Но главное — в этом горниле, в дыму, в угаре,
Себя не спалить, не продать, не стереть до конца.
Погоны — ярмо, но лицо остаётся в пожаре,
И Бог узнаёт по лицу своего храбреца.
— А если вернёшься — кем будешь? — Собой. И только.
— А если не я? — Значит, память твоя — мой щит.
И в этом диалоге, где гулко и горько,
Погон тяготит, но душа — не погон — говорит

Войдите, чтобы оставить комментарий