Стоял ноябрь. И красный цвет, и белый
В одной грязи топтали колею.
Мужик смотрел, как мир, еще целый,
Распадался на части. И свою
Он не искал. Ему — какое дело
До спорящих о правде и грехе?
У красных — сапоги, у белых — тело,
У всех — хлеб, что хранился в кожухе.
Идея шла, как поезд в снежной буре,
Свистя в свистки, взрывая полотно.
А он сидел в разрушенной лачуге
И взвешивал: чей паек — чей грех — одно.
Сапог придет — велит снимать икону,
Придет другой — велит ее вернуть.
И он снимал. И вешал. Поклон
Клал в пояс — и ложился на лавку. В путь
Ему не надо было — он был место,
Где войско шло. Дорога, а не цель.
Война — не спор о том, чья идея честна,
Война — горшок, в котором варят щель.
И голод шел не с фронта, а с затылка,
Не с пушки, а с пустого очага.
Щепотка соли — вот тебе и ссылка,
И корка хлеба — вся твоя судьба.
И он глотал и красное, и белое,
Как горечь — не разжевывая — впрок.
Власть — не идея. Власть — рука, что делала
Кулак над горлом. Остальное — смог.
О, сколько их легло в чужих шинелях,
Не за своих — за чей-то громкий крик!
Их жены пели песни в колыбелях,
А в песнях — тот же голод, тот же миг.
Век девятнадцатый прошел, как поезд,
Их имена — в списках, в пустоте.
А то, что было лозунгом, — вопрос, и
Ответ — в горшке, в лачуге, в темноте.
И ныне, если спросят: «Чей ты?» — молча
Приложишь руку к горлу. Там — рубец.
Война — всегда одна. Она — не вольна
В цветах. Она в том, что кончается хлебец.

Войдите, чтобы оставить комментарий