«Записки грешного»

​Lbm:

Записки грешного / 1. Моей любви хватило бы…

Я пишу тебе куплет, полный любви и тишины.

Я вижу пору счастья и безгрешной белизны,

Когда резвиться хочется, но в сердце нет огня,

И не хватает смелости признаться мне, любя.

Признаться, как была ты несказанно прекрасна,

Очаровательна, чиста, и в мыслях не подвластна.

Как будто сирена из заветного сна,

Ты, чей образ в памяти остался навсегда.

Я не хочу забыть. Хочу любить и быть любимым.

Хочу молиться Богу, чтоб простил меня за грех.

Моей любви хватило бы на нас двоих,

И ни одной души лишней в нашем общем небе.

О, как хотелось бы встретить тебя скорее,

Но нету сил, чтоб выдержать свиданья эту боль.

Я не на краю асфальта. Я здесь, я рядом.

Но я незрим, как тихий отголосок воли.

Ты не увидишь меня. Я — дух без упокоенья,

Сквозь тела и стены проходящий в забытьи.

Ты не увидишь, не услышишь, не заметишь,

Но моей любви хватило бы… хватило бы…

Записки грешного / 2. Не трону

Я пишу тебе вот снова, болью каждое слово.

Но до сих пор не понимаю, отчего бежишь ты прочь,

Почему твой взгляд так нем, как декабрьская ночь?

Неужели я монстр стал, уродлив и страшен?

Ах, теперь мне стало ясно — я для тебя ужасен.

Я знаю, не стал прекрасен, вижу, как крестом ты бьёшь,

И как от града, я бегу, с позором сгоряча.

Моё лицо за сто проклятых лет исказилось, точно пламя свечи.

Я стал как зверь, как тварь из тьмы, в грехе запечатанное тело.

За что не простил меня Господь? За что не согрел душу телом?

За что в тот день изгнал во тьму, оставил одного несмелым?

Я ужасен. Слов уж нет.

Но убивать не буду!

Я не убийца — я хочу простить. Себя простить за то проклятье.

Но как простить себя, когда душа в печати?

А плоть чернеет, и во мгле мерцает тело.

Я так грешен, что слов не подобрать.

И буду рычать, и буду кусаться в этой ярости проклятой!

Но тебя — тебя не трону я.

Не коснусь когтями кожи белой,

Не увижу лика твоего.

Обещаю, клятвой истекая, —

Отныне не трону я его.

Записки грешного / 3. Монстр

Прошло вот тридцать лет, ушла любви пора.

Исчезла нежность навсегда, осталась лишь хандра.

Я пишу на огрызке, съев тебя сперва.

Мне совесть не грызёт, я стал сама гроза.

Я знал, что это будет. Знал, что сорвусь.

Моя воля растаяла, будто воск к свече прижмусь.

Чёрными когтями, кровью буквы вновь.

Не выходит рифма — только боль да злость в основу.

Сыграл бы на лире, чтоб отогреть кости.

Но в струнах лишь эхо той самой твоей злости.

Зачем пишу, зачем веду я этот счёт?

Когда моя душа на части, как тряпьё, идёт.

Я чувствую, как рвётся кожа изнутри.

Монстром не был раньше… Был другим, смотри.

Но, убив тебя так просто, сам погас во мгле.

Как осенний фитиль на промокшем столе.

Мои руки — лапы. Когти — как ножи.

Ими глотки рвал я, жизни хороши.

Бог отвернул лицо, не слышит и не ждёт.

Но не добил меня. Его замысел идёт?

Мой шанс — убить всех вас? Иль стать в раю святым?

(Хотя, наверно, шанс остаться лишь больным).

Жаль, не увижу я лица твоего в слезах.

Лишь отражение в лужах, в чёрных зеркалах.

А зубы стали клыками, острее, чем тоска.

И чужая плоть была и сладка, и горька.

И поросла шерстью спина, как у зверя в тьме.

Но ношу одежду, чтоб казаться в свете всем.

Но эта одежда — из твоей кожи, друг.

Прости… Или не прощай. Мой шаг был слишком крут.

Я стал тем, от кого бегут, кричат «монстр!» вдогонку.

И эхо носит по горам мой незабвенный стон.