«Сороковина»

29.05.1925

Рано утром, на рассвете, ко мне пришло известие о смерти моей бабушки. Я свою бабушку уже практически не помню, так как виделся с ней довольно редко из-за проблем на работе, из-за чего я никак не мог попасть даже на один день в свою родную деревню Сидозеро. Но, смотря на единственную фотографию, где она держит меня совсем маленьким на своих дрожащих руках, создаётся ощущение, что я её будто знаю всю свою жизнь. Как только я об этом узнал, у меня глаза стали как два зрелых желтоватых яблока, разум словно туманом окутало, и моё дыхание с каждым часом сбивалось из-за какого-то невыносимого и гадкого кашля, будто мой организм хотел выбросить огромные металлические кирпичи, которые легли прямо мне в душу и затем наполнили всю мою невинную грудь. Стал смотреть на все вещи с особой внимательностью и осторожностью. Начал в последнее время о многом задумываться, например: «А вот интересно, о чём думала моя бабушка, перед тем как покинуть этот жёлтый и несправедливый свет?», «А она сможет увидеться с моим покойным дедушкой?» и тому подобное. Я лишь смогу поехать завтра в родную деревню, после всех этих чёртовых отчётов и всех этих проклятых и невыносимых указаний от своего ровесника начальника. То ему кофе подавай, который находится в конце Ленинграда, или же спеть ему какую-нибудь частушку, ради забавы. А так, день был сегодня тяжёлый. Вернувшись в гостиницу «Астория», я выпил три рюмки, как назло, палёной водки «Красноголовка» или же проще «Казёнка», так как другой не оказалось под рукой. «Ну-с, всё-таки за бабушку нужно выпить. Пусть я и не пью, но ради неё придётся!», — промолвил я себе. И выкурив две сигары, я сейчас собираюсь ложиться спать, так как завтра нужно рано вставать: сперва на автобус, а после на трамвай, а после трамвая, пройдя примерно километр до железнодорожной станции, а там на поезд до ближайшего пункта к селу, а там, если повезёт, то на попутках доеду. Заранее я сумел сообщить практически всем своим упрямым и вредным коллегам о том, что я уезжаю. Поэтому не за что начальнику гавкать позже на меня, будто у него никогда бабушки не было, а если и была, то пусть этот бесчувственный чёрт идёт в свой кабинет и сидит там, пока не прогниёт до костей! Всё, нужно идти спать, уже без десяти десять. Да прощай вечер, да здравствует новый день!

30.05.1925

Вот что могу я на этой проклятой бумаге написать? Ну, тогда начнём просто, с самого начала. Я опоздал на автобус. Умудрился проспать всего на две какие-то минуты. Этот беловатый автобус будто специально меня поджидал, чтобы надо мной так поиздеваться. И как только автобус уехал, мне пришлось не то что бежать за ним, а бежать именно по нужному и короткому маршруту, который ведёт на эту железнодорожную станцию. И как назло, с моей-то удачей, на каждом коротком пути была какая-нибудь проблема, например: бешеная стая бродячих собак агрессивно перегородила дорогу. А если коротко, то я успел добежать до станции, несмотря на то, что не дождался своего трамвая, а побежал дальше. Успел взять нужный мне билет, но сперва мне ответили: «Билетов нет!..» На что я был так фраппирован и даже немного остолбенел от данного ответа. Я чуть ли не на колени вставал, уговаривал покопаться где-нибудь поглубже, может, и билет найдётся. Спустя пару неудачных попыток всё-таки решили поискать. И как только мне выдали через пятнадцать минут (время было без пятнадцати восемь утра) весь помятый и даже слегка изорванный билет, на моих глазах открылись те детские чувства, те закаты и рассветы, а если попроще, то мои слабые и солёные, как у крокодила, слёзы. Мне ответили, что с таким билетом вряд ли пропустят в поезд. На что я не послушался и пошёл в поезд, усевшись на своё место, я без особого внимания слушал различные душевные песенки под весёлую и почти летнюю гармонь соседнего ряда. Кондукторов не было видно всю поездку. Прибыв на станцию «Токари», я направился к своему родному селу. Идя примерно десять или двенадцать километров, я не нашёл никого по пути, кроме маленького ужа и, возможно, лисы, которая держала во рту куропатку. И чем ближе я подходил к лисе, тем злее у неё становились глаза, будто собираясь на меня, никудышного, накинуться. Как только я сумел добраться до родной деревушки, на меня смотрели то с улыбкой из-за того, что я приехал после столь долгого отсутствия, то с печалью из-за гибели моей бабушки, которую знал и уважал каждый. Войдя в дом, где жил мой несчастный отец, который переживал смерть собственной матери, и матушка, единственная женщина, которая относилась к моей бабушке то нейтрально, то с отвращением. Отвращение у неё возникало лишь из-за бабушкиного самолюбия и ужасного лицемерства. Но мне даже не верится, что моя бабушка была такой… Хоть и мало было с нею встреч, пусть и плохо я её помню, но никогда я не забуду её тёплую, как солнце, заботу и любовь… Ладно уж, сегодня я знатно замотался с этими проклятыми дорогами. Сейчас, лёжа на полумягкой кровати, пишу это, держа свои очи от сна дремучего. Ох, ну я и поэт, конечно! Ладно уж, завтра новый день, пора идти…

31.05.1925

Рано утром неугомонно кричали петухи. На часах было примерно без пяти пять. Выйдя во двор, я почувствовал тепло в душе, это резко напомнило мне детство. Этим чувствам способствовали: тишина, белое солнце, звонкое пение птиц разных видов, от воробья до петуха. Матушка ещё спала, а отец заканчивал изготавливать из пихты изумительный и острый до глубины души крест. Я решил только выйти из дома прогуляться по деревне, как вдруг меня что-то потянуло назад. Не придав этому особого значения, я решил войти в хату, улечься в постель и постараться уснуть, как вдруг отец меня созвал: нужно было накормить скотину, наколоть дров для печи и сходить за водой к колодцу, который находился за три дома от нас. Быстро сделав все дела, матушка решила приготовить нам хлеб, время было уже примерно восемь утра. Вот если бы я был поэтом, как Сергей Есенин, то моё стихотворение начиналось бы примерно так: «Родимый уголок, пахнет только табаком и хлебом…» Как только все дела были сделаны, родители быстро переоделись, и мы направились к дому покойной бабушки. Народу было… Просто не сосчитать. Пройдя сквозь всех, войдя в дом, я увидел саму бабушку, которая лежала в гробу без крышки. Подойдя к ней поближе, снимая серую шляпу, я был просто изумлён. У меня создалось такое чувство, что она это… не она. Меня смутило то, что она была похожа на работу скульптора, которую он смастерил из серой глины, так как это даже сложно трупом назвать. Мне казалось, что всю эту мрачную картину я где-то уже видел: то ли во сне, то ли в каких-то больных мечтаниях… Тот же крест и гроб, та же “глиняная” фигура… Мой отец был каким-то безразличным в этот день. Даже казалось, что он весь свой жизненный запас печали вылил на вчерашний день. Он то ходил, улыбался, то просто ходил с расслабленным, но строгим лицом. Матушка стояла безразличной, в чёрном платке и со взглядом некого раздумья в землю, будто она там разглядывала, как затерянный муравей искал дорогу домой. Достав из кармана брюк голубенький платочек и вытирая потные ладони, я вышел, как вдруг… За мной потащили бабушку прямо на улицу. Все плакали, кто-то даже рвался к покойнице, чтобы попрощаться, но её уже в это время несли на кладбище. Как только мы все туда дошли, там уже была свежевскопанная яма. Бесчувственные мужики взяли дружно гроб и без всяких церемоний, если так можно сказать, бросили покойницу туда. Пока гробовщики закапывали её, все брали камни и бросали вниз, чтобы оставить заявку на то, что мы её никогда не забудем. Я не стоял в стороне и тоже бросал камни. Ай, совсем забыл уточнить, что всё это время на улице стояла невыносимая жара, как в июле прошлого года. Как только это всё закончилось, люди пошли к одной с виду прекрасной, прямо кровь с молоком девушке домой на поминки. Все только и говорили, что она прирождённая кухарка, а готовка ей была по нраву. Но я отказался идти, так как, смотря на столь суровую и страшную картину, у меня возникало лишь одно желание — взять и свалиться с убийственным голодом в незаправленную кровать. Время сейчас ровно одиннадцать часов ночи, надо уже тушить свечу, но… Я не могу выкинуть из головы нашу последнюю встречу с бабушкой и как мужики её с жестокостью бросали…

01.06.1925

День шёл спокойно, пока я не оказался в Ленинграде… В Сидозере рано утром я встал, собрался, попрощался со всеми, с кем мог, и, прогулявшись до станции «Токари», уехал без происшествий в Ленинград. Идя к своему девятиэтажному зданию, где и находилась моя скромная и практически в отличном состоянии квартира, которую я купил и смог договориться о встрече по телефону в тот же день, когда начал вести свои записи. А ключи мне хозяин смог передать только сегодня, как и я ему деньги. Не только из-за того, что я отсутствовал в городе, но ещё и потому, что сам бывший хозяин находился в Новгороде до вчерашнего дня. Пройдя примерно километров три, я думал лишь об одном: «А за что все жители уважали мою бабушку? Может, она была трудолюбивой? Хм, всё может быть. А может, она кого-то спасла в нашем озере? Всё может быть…» И войдя в подъезд, я начал искать свою новую квартиру под номером тринадцать. Не прошло и пяти минут, как я оказался на шестом этаже. Стоял и смотрел на свою дверь квартиры с таким облегчением, будто горы с плеч и груз с души слетели с меня. Как только я засунул в замочную скважину сегодня полученный ключ, дверь отворилась, и оттуда резко побежал невыносимый и едкий, что аж резало нос, аромат керосина. Ко мне вернулся тот самый непрерывный и мерзкий кашель, который у меня был, после известия о смерти. Не прошло и двух минут, как я чуть не упал в обморок, но, успев запереть дверь, я оборотом упёрся спиной о кожаную дверь и, прижав свой полупустой портфель к груди, подумал: «Ещё бы немного, и всё, конец?.. Ладно, хорошо то, что хорошо кончается. А сейчас надо сперва надумать, где мне придётся ночевать и как мне пробраться в квартиру, открыть все окна, чтобы проветрить все комнаты и избавиться от этого проклятого керосина?..» Как вдруг… отворилась дверь квартиры под номером четырнадцать, и я увидел свою изящную спасительницу. Эту прелестную девушку звали Мариной. Она с виду хрупкая девица, но, как позже оказалось, она надёжнее всякого рыцаря в доспехах. Она с беспокойством меня рассматривала и расспрашивала, всё ли со мной хорошо? Она мне помогла встать и отвела в свою квартиру, которая была очень просторной и с виду довольно богатой. Положив меня на изящный и мягкий диван, я попросил открыть окна, а то как-то душно. Марина сняла с меня четыре верхние пуговицы и поднесла стакан холодной воды, и на вкус, как наша… родниковая, с Сидозеро! И, притворяясь, что будто в бреду, решил через обман спросить у неё, а можно ли остаться на время? Она, дурочка, повелась и, не раздумывая, согласилась. Как только мне стало “лучше”, мы сидели, пили чёрный чай и беседовали о чём только можно. То рассказывали друг другу анекдоты, то о печальных моментах из жизни, друг другу на плечо горько плакали. И в один момент она поинтересовалась: «А почему вы хотите остаться у меня на время?..» И ничего лучше не придумал, как заявить, что у меня в квартире лежит покойная бабушка, но только временно, завтра уже её в квартире не будет, я утром людям открою дверь, и они её по-быстрому заберут. На что она приняла данный ответ, вникая всем своим вниманием на меня, и даже создавалось такое чувство, что Марина впервые видит мужчину или что-то в этом роде, что меня и настораживает… Чуть позже, время показывало, по-моему, пол десятого ночи, как Марина отошла куда-то в соседнюю комнату и принесла оттуда замечательное (по словам моих старых друзей, которых давно уже не вижу) французское красное вино под названием «Лафит». «Лафит! Это не вино, это что-то на великом и красивом!», — произнёс я, не раздумывая, на что Марина просто-напросто рассмеялась. Выпили мы всю бутылку лишь за один час. Друзья мне тогда не соврали, «Лафит» и вправду чудесен. Выпивая последний стакан, Марина произнесла то, чего я от неё точно не ожидал. 

— Сергей Храпауков, а знаете что? Понимаю, что лишь день знакомы. Понимаю, что лишь мой новый сосед. Но поцелуйте меня, прошу вас! 

Я был фраппирован данным высказыванием, на что Марина продолжала, смотря прямо в мои выпученные от удивления глаза. 

— Ну же! Целуйте, целуйте меня скорей! 

Я продолжал сидеть, словно прибитый ржавыми гвоздями к стулу. Мог бы с трудом встать, но желания особого не проявлялось. 

— Ох, от вас, мужчин, никогда ничего не дождёшься! 

Вдруг она схватила меня нежно за шею, и в мгновение я почувствовал на своих губах что-то мягкое и сладкое, как то вино, что мы тогда пили. После нежного и недолгого поцелуя клонило ко сну как меня, так и её. Мы, не торопясь, всё убрали со стола, закрыли все окна, те, что проветривали дом, и пошли в спальню. Раздевшись, мы лежали на кровати, с полной душой откровенности, мечтали о том, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, на что позже она резко уснула. Сейчас уже не первое, конечно, число, а второе. Но для меня день начинается тогда, когда смогу с полным умиротворением в голове, без всяких раздумий уснуть. Поэтому всё как ниточка к пуговке, всё идеально, я пошёл к крепкому сну, обнимая свою спасительницу вчерашнего дня!..

02.06.1925

Голова болела сразу после пробуждения. Лежал я лицом к окну и думал с мукой: «Как же голова сильно болит!» Птицы в Ленинграде пели не изящным и ярким чириканьем, а грозным и суровым звоном огромных колоколов, отчего и ломило мою жалкую голову! Так пылало моё желание отрезать себе уши каким-нибудь острым, серебряным и холодным ножом. Но я держался как только мог. Повернувшись на другой бок, а именно лицом к стене, я увидел сверкающую улыбку Марины, которая лежала и смотрела на меня. Предлагала она то ли чай попить, то ли пойти теперь в гости ко мне… Я, конечно же, отказался и от второго, и от первого варианта. Подумав, предложил пойти прогуляться по только пробуждающемуся Ленинграду, так как на улице стояла очаровательная погода. Рядазова лишь согласилась с таким потоком радости, что аж не описать словами. Ну, я же не поэт и не писатель, мне такие красивые и разложенные по полочкам словечки не то что по уму, даже сказать-то и под руку нельзя. Как только эта чудесная спасительница вчерашнего дня сменила свою беловатую ночнушку на прямое платье без линии талии цветом алой розы и, не взяв свою прелестную сумочку и шляпку, мы в мгновение вышли из квартиры и, не торопясь, направились в сторону Невского проспекта. Болтали о погоде, о литературе, о музыке, о детстве, как вдруг… проходя мимо одного товарища с небольшим фингалом и наверняка до чертиков пьяного, Марина смотрела на него очень косо, и как только этот прохожий отошёл от нас метров на три, то Рядазова начала обсуждать его, говоря: «Как же так можно? Ай, в публичных местах, в белое утро! Поди, домой ползёт невежа. Ой, неряха. Ой, пьяница!..» Эту речь я запомнил на всю жизнь. Речь, которая во мне сожгла давно потухшее сердце. Мои глаза и разум уже поняли всё окончательно, что Марина Рядазова — женщина моих бесконечных мечтаний и желаний перед сном! Я, естественно, поддержал её высказывания, и мы так практически всю прогулку ходили и осуждали каждого второго и даже первого! Настроение моё было в наиприятнейшем состоянии до конца прогулки. Мы пришли только в восемь часов вечера, несмотря на то, что вышли ровно в восемь часов утра. До жути голодные, Марина решила приготовить нам ужин, а я решил проветрить свою недавно купленную квартиру. Намочив водой свой небольшой платок из графина, который попал мне под руку, под предлогом, что я пойду открою заранее свою квартиру людям, так как утром проспал, я пошёл, снова сунул ключ в замочную скважину, прикрыл свой рот и нос тем платком, отворив квартиру, вбежал вовнутрь. Бегая по всем комнатам (они были не то что скромными и не то чтобы раскрошенными, но жить, конечно, можно было, ещё добавлю то, что они были довольно просторными) и открывая все окна, чтобы едкий аромат керосина чудом исчез, бежав прямо в зал и отворив двери, перед тем как бежать к окнам, я увидел перед собой стол, а на нём лежал гроб с моей покойной бабушкой, которую похоронили два-три дня назад. Остолбенев от увиденного, я так стоял не особо долго, не больше минуты, и это точно. Открыв все окна, вышел из квартиры, заперев её, я вернулся к Марине. Ужин был как раз уже готов: отварной картофель с винегретом. Ммм, божественно! Гроб, который стоял у меня в квартире, по неизвестным мне причинам, вызывал в моей голове очень много вопросов, на которые я нашёл ответы лишь на малую часть. После замечательного ужина мы решили выпить чаю. Попивая этот изумительный чёрный чай, Марина задала мне такой, по её мнению, неловкий вопрос: «Храпауков, ответьте только честно, хотя по-другому никак. Кто мы друг для друга, или же какие между нами чувства?.. Просто я считаю, что точно не дружеские, тем более не соседские…» Именно эти вопросы закинули меня в огромное замешательство. Но ответ она получила не такой, какой ожидала, как и я… Меня словно Эрот взял и мою душу с некой угрозой заставил это совершить… Я встал из-за стола и повторил тот поцелуй, который вчера хотела получить сама Рядазова. На что она была фраппирована данным поступком и с лёгкой улыбкой произнесла: «Теперь я всё поняла, и вопросов у меня больше не осталось!» После всего этого мы прошли в спальню, так как время было довольно позднее. Марина уснула моментально. А меня тревожили мысли, по подобию таких: «Хм, вот интересно. А моя бабушка может, там до сих пор лежит? И какого чёрта, это угораздило принести ко мне в квартиру?! Ради чего?!» Время на часах пробило ровно полночь, наступил новый день, а мысли меня не переставали беспокоить. Марина очнулась со слезами на глазах, утверждала, что ей приснился такой кошмар, в котором я принимал не то что участие, а был там центром мерзкого внимания. Мол, прошло много дней и даже лет, и за всё время, проведённое вместе, Марине сообщили, что я её всё это время обманывал, как только мог. Она, естественно, в это не верила, но персонажи, которые присутствовали в сновидении, старались её переубедить различными способами, от «пожалуйста» до угроз. Обняв её, я утверждал, что это лишь кошмар, был и был, проснулась, и сам кошмар стороной прошёл. «Поэтому тебе нечего беспокоиться. Я, тем более, рядом с тобой, навсегда…», — поглаживая её спину, начал откровенничать. Истерика начала потихоньку уходить от неё, и, улыбнувшись с покрасневшими веками от слёз, Марина произнесла сквозь ком в горле: «Теперь я окончательно поняла… Я вас люблю, мой драгоценный Сергей Храпауков!..» и, ответив тёплой взаимностью, я улёгся спать. Мысли будто покинули меня после этого женского признания. Лишь на последних минутах моя мысль была похожа на эту: «Никогда я не мог подумать, что обыкновенный человеческий день может оказаться ярким и счастливым, как для обыкновенной пьяницы, дьявола или даже обыкновенного одинокого человека!..»

03.06.1925

Что ни день, то новые чудеса! Начиналось всё, как обычно: утро, нежные поцелуи, чай и тёплые беседы. В середине разговора, в один момент Марина предложила сходить теперь ко мне, мягко говоря, в гости. Мысли вновь наполнила покойная старуха моя. Я её пытался как-нибудь отговорить от данной затеи, но эта девушка была с характером. Стояла не то что на своём, а прямо до раскола человеческой особы. То есть, я имел в виду, что абсолютно никто перед ней не устоит. Упрямая она, это ещё мягко сказано! Её если только черт или даже сатана перебьёт, и только силой, по-другому никак. Так вот, мы с ней собрались, вышли из её квартиры и вошли в мою. Запах керосина пропал. Я лишь боялся одного, вдруг Марина увидит бабушку, ведь будет очень много вопросов… Пока ходили по квартире, Марина и делала вид, что была очень впечатлительна тем, что квартира очень просторная и довольно уютная. Как только дело дошло до гостиной, моё сердце начало биться с каждым шагом всё сильнее и сильнее. Внешние звуки шагов и речь Марины постепенно становились глухими. В глазах двоилось, головная боль чуть ли не сбивала с ног, но держался на последних узлах сознания, как можно дольше. Подходя к дверям гостиной, я попросил Марину не торопиться и, отворив немного дверь, через небольшую щель увидел, что покойница пропала… Словно ночью пришли воры и украли невинный труп старухи. Отворив на распашку двери, Марина прошлась с улыбкой и с резкой задумчивостью сурово посмотрела в окно, словно увидела сквозь ясный день призрака родного. Но, после недолгого, неизвестного мне раздумья, как только она повернулась ко мне лицом, в углу около вазы с незабудками заиграла довольно красивая и знакомая мелодия, похожая на лунную сонату Бетховена. От растерянности я просто-напросто протянул ей руку, слегка наклонившись, пригласил на танец. Она молча кивнула головой, взявшись за мою руку, мы вошли в вальс. Кружились и кружились, как бабочки возле ароматного цветка. Она смотрела на меня с лёгкой и с виду наивной улыбкой. Я в ответ лишь ей улыбнулся, а сам думал: «Куда же пропал стол и гроб, на котором лежала сама Розалина Константиновна?» Как только соната начала заканчиваться, мы танец потихоньку тушили и чуть ли не со смехом садились на кресла, которые находились около круглого стола. Усевшись, Марина заметила на столе лист бумаги, а на нём написано следующее, трудно разборчивым почерком: «Думаешь?.. Видишь?.. Ничего, скоро узнаешь и сам, расправившись со всем этим, и сам изменишься!..» А на бумаге лежал клинок ржавого ножа… Мы с ней переглянулись, в наших глазах был не то что ужас, а даже большее. Я был в ужасе больше, чем сама Марина. Она же не знает, кто мог этот бред написать и оставить клинок, тем более ржавого ножа. А вот мне известно, что меня вводит в это страшное заблуждение. «Что же я ей смог такого сделать?» — подумал я, — «Не ругал её при жизни, деньги и вещи у неё не отбирал. Ну, что же? Что же я ей сделал, чтобы меня вводить в заблуждение и страх?!..» Рядазова, возможно, уже позабыла эту записку, а если я сейчас о ней пишу, значит, она у меня засела надолго в памяти… Сейчас пять минут одиннадцатого, Марина спит у меня в квартире, на роскошной и мягкой постели, пока я, к ней спиной сидя за письменным столом, пишу это, сказав заранее ей, что надо письмо начальнику написать, что мне нужно взять ещё два выходных дня. Не переломятся же они без меня! Они отдыхают, когда только можно, а мне, значит, надо пахать!? Поэтому уж, и без меня два дня сможете прожить, ничего страшного. А мне пора идти ко сну сладкому, завтра наверняка ждут новые впечатления, мечтания и откровенности. Вот и мутный сон к моим очам пришёл, пока мои руки работают от грешного и наверняка огромного сердца!..

04.06.1925

Ленинград накрыли тучи, а за ними холодные слёзы. Что же я несу… Сегодня сон ещё дурной мне снился, где я совсем маленький вижу отца, у которого по венам бежал гнев, держа в правой руке пустую бутылку. Он рушил всё подряд на моих глазах и начал избивать мою мать и его жену. Я бы хотел заступиться, но, к сожалению, не мог и пальцем пошевелить. С ужасом на лице и весь потный, я проснулся от того, что в дверь кто-то начал яростно стучаться. Пока шёл к двери, головная боль вновь появилась. Как только дверь открыл, передо мной стояла особа, которую я терпеть не мог. Весь мокрый, в костюме и шляпе, вся одежда была чёрного цвета. Стоял начальник с суровым видом, даже создавалось чувство, что он по неизвестным никому причинам собирается вычеркнуть меня из этой жизни. Молча войдя в квартиру, осмотрелся и, только присев на стул, развалился на нём и произнёс следующее, снимая свою тяжёлую, намокшую шляпу: «Вас на работе я не вижу уже практически неделю. Мне сообщили, что у вас скончалась бабушка, мои соболезнования. Могу ли я у вас поинтересоваться? Как её звали, имя, отчество, фамилия?» Я ответил, что её звали Храпауковой Розалиной Константиновной. На что у начальника выражение лица изменилось, лишь глаза были полны фраппирования и суетливого раздумья. После он встал и молча выбежал из моей квартиры. Я ничего не понял, но и плюнул мысленно на него. Улёгся я рядом вновь с сонной Мариной, которая улыбалась и не думала расставаться со сладким сном. Заварив чай, она очнулась, и я решил поинтересоваться, где она работает? Она ответила, что работает учителем рисования в школе имени десятилетия Октября. «Сергей, а кем вы?», — ответное любопытство захватило юную спасительницу. «А кто я? Обыкновенный бухгалтер с одноразовыми бумажками», — ответил я. «Если она учитель рисования, значит и хорошо рисует», — подумал я. И, дав ей карандаш, листок бумаги, попросил нарисовать какого-нибудь человека, и она начала быструю работу над картиной. Прошла минута, вторая, третья, десятая, вроде виднеется результат. Прошло полчаса, время было без пяти пять. Протянув мне заказанный рисунок, у меня на языке особо и не оказалось слов… С раненой рукой, с распущенными волосами, с влюблёнными и полными надежды глазами смотрела на меня девушка лет тридцати, как и Марине. Я хвалил её, как только мог. Мне казалось, что даже профессиональных художников так в жизни и не хвалили. В ответ на комплименты Марина лишь смеялась, махая одной рукой со словами: «Да не стоит». Снова день уже подходил к концу, после чаепития и щепотки откровенности в разговорах, снова легли спать. Сейчас время ровно без пятнадцати одиннадцать. Ладно уж, пора идти со спокойной душой ко сну, может, и с Мариной в нём встречусь, проведу с ней побольше времени, если этого дня ей стало мало…

05.06.1925

Утро началось со спешки. Собирались мы на работу, Марине даже пришлось домой забежать. К нашему удивлению, мы в одно время вышли из квартиры и помчались кто куда. Я — в бухгалтерию, а она — в школу. Мы бежали, и к нашему повторному удивлению оказалось, что нам по пути. Осознав это и посмотрев на время, в свои наручные часы, я увидел, что мы оба опоздали: как в здание детского баловства, так и в здание, где хранятся бумаги. «Марина Алексеевна, а вам не кажется ли, что сегодня день какой-то не такой, ведь так?», — спросил я Марину, и она согласилась со мной. Продолжил: «Сегодня у нас одни совпадения, и это как-то странно для обычного, ясного дня». Рядазова лишь кивала головой и говорила: «Да, всё так. Я думала, что меня одну это тревожит. А давайте так поступим. Сейчас мы не будем торопиться на места своих заработков, а просто спокойно и не торопясь пройдём туда, куда нам надо. Чтобы совпадений не было и на этот раз. Как вам идея, Храпауков?» Кивнув головой в знак согласия, мы пошли, не думая особо ни о чём. Мы то смеялись, то обижались друг на друга, только каждый раз по-разному. Нам было абсолютно плевать на всё и на всех, на кого только можно. Мимо нас проезжали единицы машин и проходили десятки людей. Я, решив проводить Марину Алексеевну до школы, подходя, заметил, что школу уже закрыли. И как только Марина решила проводить меня до бухгалтерии, в ней была гробовая тишина, такая, что даже обыкновенному молчанию не сравниться с этим. Почему она была не заперта, хотя никого и не было? Хм… Возможно, проходили переговоры об улучшении бизнес-процессов или же о движении денег по счетам. Да… Есть у нас одна фигура человеческого облика, которая липнет не только по всякому глупому вопросу, но и умудряется умничать в этих вещах, пока ей отвечают на заданный вопрос. Можно даже подумать, что эта фигура ест время ради забавы. Хотя моему начальнику это можно, можно даже сказать, полезно для усидчивости. Время на часах показывало примерно полтретьего, а на рабочих местах никого не оказалось. И все эти мысли о работе и о будущих проблемах я отбросил в сторону. Закрыв скрипучую дверь бухгалтерии, мы с Мариной направились к моей квартире. По пути взяли немного, теперь уже нашего любимого вина «Лафит». Вечер был довольно насыщенным и изящным. На столе стоял «Лафит», салат из огурцов и помидоров, и печёная картошка. Ммм, безумно как было вкусно… Коротко говоря, чудесно провели сегодняшний день. Даже до сих пор не могу понять, как раньше я без неё жил?.. Сейчас она читает замечательное произведение Михаила Афанасьевича Булгакова под названием «Дьяволиада». Сам читал и не пожалел, всё искренно написано и очень даже правдиво. А сейчас мне придётся тушить свечу… Прощай свет, да здравствует тьма, сон и нежность!..

06.06.1925

Сегодня меня уволили из бухгалтерии… Я проработал в ней ровно восемь лет. Осознаю все ошибки, которые я совершил и которых мог бы избежать. Но моя душа вновь спокойна, так как уволили не только меня, но и моего вредного, как сорняк, начальника, и, в общем, закрыли нашу бухгалтерию. Сегодня утром пришёл конверт с моей последней зарплатой, а если точнее, с шестьюдесятью рублями. К тому же сегодня один старый и забытый товарищ вернул пять рублей. До зарплаты у меня было тридцать семь рублей. Получается, у меня сейчас всего сто два рубля. Хм, неплохо. На первое время должно хватить. Вот недавно купил я одну замечательную картину художника Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина под названием «Самарканд. Рухабад.», а в левом нижнем углу были почти стёртые цифры «1921», словно написанные чернилами. Ну, и что, я всё равно купил её у какого-то незнакомца, который встретил меня сегодня в обед на Невском проспекте и предложил взять у него картину за какие-то три рубля, я и согласился. А вот сейчас любуюсь на неё, закуривая неизвестно какую сигарету марки «Смычка». Не лучший для меня выбор, но сейчас самое время. Почти не моргая, любуясь картиной, я начал в буквальном смысле углубляться в неё. «Самарканд. Рухабад.» почему-то напоминает мне мою родную деревню, только у нас там озеро, а здесь речка бежит… Марина пришла в четыре часа домой не в очень хорошем настроении. Но, увидев, что я сижу почти в углу на стуле, в руках мигает сигарета, за окном лишь душный и пасмурный день, а мой взгляд устремлён только на картину Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, она с растерянностью подошла ко мне поздороваться и после нежными и осторожными шагами направилась поближе к картине. Уставившись на неё, у спасительницы моей в душе появилась тоска, которая тут же отразилась на глазах. Марина любовалась, едва дыша, стояла неподвижно, как будто вновь влюбилась, как в первый раз… Слёзы её бежали сперва по щекам, по роскошному красному платью, и лишь единицы падали сразу на пол. Стояла так она минут десять или даже пятнадцать, после повернулась, подошла ко мне и упала на колени. Обнимая мою уже не юную и не старую руку, спасительница моя продолжала лить слёзы. Сквозь заглушённую истерику Марина прошептала: «Это моя любимая картина Кузьмы Сергеевича!…» Прошла минута, я выкурил до конца свою последнюю сигарету, встал со стула, поднял Марину, крепко обнял с теплотой моей души, которую заполнил дым не лучшего табака, и спросил: «А у тебя есть ещё любимые картины?.. Я могу тебе их купить абсолютно за любые деньги, ради тебя, спасительница моя…» Марина лишь твердила, что не стоит тратить на неё никакие деньги на подарки, тем более на картины. «Ты же любишь читать русскую литературу?.. Так вот, я могу тебе купить хоть целую полку книг любого автора, которого ты только захочешь, только скажи…» — с нежностью продолжил я спасительнице. После недолгой паузы она вздохнула и ответила: «Можешь взять Достоевского, Гоголя или Толстого? Если возьмёшь Достоевского, то бери роман «Униженные и оскорблённые». Если возьмёшь Гоголя, то бери повесть «Вий». А если Толстого, тогда роман «Анна Каренина», говорят, что это не роман, а что-то невообразимое, в хорошем смысле слова. Хорошо?..» После этого я пообещал ей, что куплю все три книги, только ради того, чтобы она была счастливой, несмотря на мои денежные сбережения. После мы славно поужинали, и я решил почитать газету «Новая вечерняя газета», которую купил сегодня до встречи с незнакомцем с картиной Петрова-Водкина. Давненько не читал, и после прочтения я усмехнулся. Можно взять, например, это, под заголовком «МАЛОЛЕТНИЕ ГРАБИТЕЛИ.»: Вчера на углу Московской ул. и Кузнечного пер. несколько подростков в возрасте 12-13 л., с целью ограбления напали на продавщицу «Моссельпрома» Дунаевскую, торгующую с ручного лотка. Подростки окружили продавщицу, один из них схватил несколько пачек папирос, другой выхватил коробку с выручкой, в которой было 12 руб. Затем оба они убежали. За малолетними грабителями была устроена погоня. Двоих подростков, Михайлова и Шимкова, удалось задержать. У Михайлова найдены в кармане пачки с папиросами, а Шимков успел украденные деньги передать другим соучастникам, которые скрылись. 

Рассказав про это Марине, она была просто возмущена: «Молодёжь даже на кражу пошла ради денег и вредного взрослого удовольствия!» На что после я отложил газету в сторону и сейчас об этом всё пишу, пока Марина дочитывает Булгакова. У меня остался только один вопрос. Почему о закрытии бухгалтерии, где я работал, не написали в газете? Может, мне просто написали в письме грязную ложь?..

07.06.1925

Сегодня, мне кажется, пора бросать курить. То ли у них табак такой эффект даёт, хотя это маловероятно. Или же я сам с ума схожу, но думаю, что второй вариант более логичен… Воскресенье, день начался с того, что проснулся примерно в восемь, Марина ещё спала. Можно подумать, она спала как всегда с улыбкой, но сегодня без. Словно она была мертва… Я особого внимания на это не обратил, одевшись, схватил бумажник и вышел из квартиры, запирая дверь на ключ ради безопасности моей дорогой спасительницы. Идя к магазинчику И. С. Соломина, где можно было найти что угодно, по пути мне попался огромный чёрный кот, но необычный. Он стоял на задних лапах, упираясь о стену жилого дома и курил трубку, спросил меня то ли хриплым, то ли монотонным голосом: «Куда путь держишь?» Ответил я ему спокойно, почему-то не удивляясь тому, что кот именно со мной заговорил: «Собираюсь будущей жене подарок купить. То ли книг, то ли картин.» Едко и с брезгливостью бросил кот: «Будущей жене? Получается, ты ей собираешься предложение сделать? Ой-ой, тьфу-тьфу!» Я подумал, что же тут брезговать, и не успев до конца развить мысль в голове, как незнакомый кот выдаёт следующее, крутя своими мягкими пальчиками свои закрученные, как кудри, усы: «Так ты даже с ней и года не знаком, а уже вечное заточение-с тащишь-с, тьфу-тьфу! Как же противно слышать это от с виду образованного, самодовольного и опрятного человека! Фу, мерзость да стыд, вас должны тревожить с такими мыслями в!..» Я возмутился и, не дав ему продолжить речь, вмешался: «Я люблю её! Пусть и мало времени прошло, но я полюбил её, понимаете? Полюбил в тот же вечер, как только разлили по бокалам последние капли «Лафита»! И позвольте поинтересоваться, откуда вам это всё известно?..» Кот начал лишь смеяться надо мной и, не торопясь испаряясь на лёгком ветру, бросал: «Ой, снова же алкоголь! Кхи-кхи, и после обманчивого поцелуя вы, Храпауков, считаете, что между вами что-то есть?.. Да не может быть такого…» Когда кота не стало, я начал про себя возмущаться, прибавляя шаг, проходя по Литейному проспекту и направляясь к дому под номером пятьдесят семь: «Откуда он это всё знает? Почему он всё так решил и решает? Откуда он такой вообще появился? И тем более в Ленинграде!..» Пока ругался, я и не заметил, как даже прошёл на три дома вперёд этого магазина. Войдя туда, поздоровался и начал искать сперва Гоголя, Достоевского, а после Толстого. И «Вий», и «Униженные и оскорблённые», и «Анну Каренину» мне удалось найти, да ещё перед тем, как идти к продавцу, заметил книгу и увидел снова же Булгакова, книга называлась «Белая гвардия», название меня заинтриговало, поэтому я её прихватил для себя, чтобы по вечерам особо скучно не было. Заплатив за все четыре книги около двенадцати рублей и тридцати копеек, перевязав их, я и отойти от порога не успел, как снова встретил этого незнакомца с картинами Кузьмы Сергеевича. Он не успел и предложить пойти к нему в квартиру, так как к нему приехали ещё работы великолепного художника, как я просто махнул рукой в знак согласия. Жил он недалеко отсюда, поэтому мы дошли примерно минут за десять, пятнадцать или даже двадцать. Всю дорогу он убеждал меня, что картина, которая сегодня приехала, мне должна обязательно понравиться. И не прогадал… Это полотно с красками, о котором мне все уши прожужжал незнакомец, называлось «Богоматерь с младенцем»… Купил я у него это очаровательное произведение искусства за какие-то четыре рубля. ««Самарканд. Рухабад» я подарил Марине, а эта картина пусть мне принадлежит», — думал я тогда в неизвестном даже мне настроении. Прошло около двух часов, пока я шёл с небольшим грузом до квартиры. Войдя, я увидел, что Марина Алексеевна проснулась только недавно, несмотря на то что уже два-три часа дня. Увидев в моей правой руке книги, которые она попросила вчера, спасительница была безумно счастлива и поблагодарила меня тёплыми объятиями, нежными поцелуями и полными счастья глазами. И увидев у меня в левой руке картину, она попросила рассмотреть её получше, получив положительный ответ, взяла в руки и пристально начала смотреть. Не прошло и пяти минут, как она поинтересовалась: «Где же ты берёшь все эти картины?.. Здесь все натуральные краски, будто только сегодня нарисовали…» Усмехнувшись, я ей ответил, что есть одни такие места. Она меня умоляла, спрашивала, где же находится это место, где полно таких чудесных картин. Я почему-то просто промолчал, хотя это не было тайной. Рядазова смирилась с тем, что от меня правды этой не добьётся, просто взяла свои книги и убрала на книжную полку. Книгу Булгакова положил на письменный стол, где обычно пишу свой дневник. Хотя… Зачем я его пишу?.. Эти записи лишь съедят моё оставшееся время. Может, я эти записи пишу для будущего?.. Эх, увы, мне самому это неизвестно… Ладно, тоску в сторону, продолжу сегодняшний день. Ужин был сегодня лёгкий: вино «Лафит» и борщ. Он был настолько вкусный, что не описать словами, и стихами вряд ли передашь. После ужина Марина поинтересовалась, при этом стараясь скрыть свою улыбку: «Если ты место говорить не хочешь, тогда скажи, зачем ты купил ещё одну картину? Тоже понравилась работа народного художника?» Дав положительный ответ, спасительница, усмехнувшись, утверждала, что именно этого она и ожидала. Время подходило к девяти вечера, Марина уже читала Толстого, и я тоже решил почитать книгу, которую сегодня приобрёл из-за любопытства. Я недавно прочёл первую часть. Начало казалось нудным, а после пошёл и интерес. Мне больше всего понравилась из первой части данная цитата: «Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, — не верь. Союзники — сволочи». Написано очень даже правдиво! Ладно, завтра начну читать вторую часть. А сейчас буду ложиться спать. И сейчас, лёжа на кровати, сквозь пустую темноту буду глядеть на «Богоматерь с младенцем» с мыслью о том, что даже они спят в поздний час, не то что я…

08.06.1925

Как только я проснулся, Марины рядом не оказалось. Подумал, может, в магазин пошла или в школу преподавать. Пройдясь по квартире, увидел на столе записку, а на ней следующее: «Сергей, надеюсь, я вас не напугала тем, что меня рядом не оказалось. Меня можете не искать, всё равно не найдёте даже с милицией. Вы только знаете, я вас любила, но его — ещё больше. Поэтому не вините ни меня, ни себя, виновата в этом во всём только судьба. Поэтому меня больше нет… Ваша спасительница М. А. Рядазова». Листок выпал из моих рук, и пропало навсегда моё счастье… Захныкал я, как самый маленький и последний октябрёнок. Завыл я глухо, как старая дворняга, страдающая от голода. Выбежал я из квартиры, начал стучать в квартиру Марины, с надеждой на то, что это какая-нибудь шутка. Стучался без остановки, и как только дверь отворилась, передо мной появился мужчина среднего роста, в возрасте и с белыми усами. «Что надобно вам, товарищ?», — спросил он. Махнув рукой, означая, что мне больше ничего и не надо, я направился к своей квартире. Подойдя к календарю, увидел, что всё было зачёркнуто, кроме восьмого июля. «Я, как помню, календарь не трогал. Может быть, это Маринина подсказка на то, что она именно восьмого числа ко мне вернётся!», — улыбаясь, подумал я. С хорошим настроением я уселся за книгу Булгакова и продолжил чтение второй и позже третьей части. Сел я в половине первого дня, а закончил чтение без десяти десять. Что же могу сказать? Это чудесный роман, мне больше нечего сказать… Что ни скажу, книга этого не заслуживает. Она заслуживает лишь большего и лучшего. Как и моя спасительница…

09.06.1925

День начинался тихо, пока на моём шкафу не появился тот самый говорящий кот с мало кому понятными мыслями. Он лежал, нога висела, а голова на меня смотрела. Одной лапой он ковырялся у себя в зубах, а другой придерживал свою почти пушистую головку. Как только кот увидел, что его заметили, он заговорил со мной. «Ну, что? Ушла твоя “будущая жена”? Ха-ха-ха!» Я молчал. «А что ты, не бежишь её искать? Жених гороховый!» Я молчал, но следующее высказывание моё терпение не выдержало. «Вот не понимаю биографию вашей любви, вроде неделю лишь знакомы, уже любите друг друга и все остальные хлопоты. Но меня смущает то, что, как только ровно неделя прошла, она тут же ушла… И у тебя сейчас есть надежда на то, что она вернётся?! Кхе-кхе, если бы она тебя любила, она бы никуда и не уходила, это же очевидно.» Я прокричал ему, что есть сил, что она вернётся, и я в этом уверен, что она меня любит. После крика кот снова испарился и я заговорил тогда сам с собой: «Да, я эгоистичный. Да, я жадный, и даже ста с лишним рублей мне было мало. Мне хотелось всё больше и больше… Но Марина, спасительница моя, перечеркнула всё, что во мне только можно! Повторюсь, да, я жадный человек и немного с хитринкой. При первой же встрече с Мариной, когда она пригласила к себе, при виде богатой квартиры я хотел даже пойти на воровство, только искал подходящий момент и время. Видно, судьба меня переубедила в этом…» И не постыжусь этого написать, да, я вновь зарыдал…

10.06.1925

Сегодня снова ко мне пришёл кот и загадал, по его мнению, “детскую” задачку. «Жили три петуха. На одного наехала колесница, сколько петухов всего осталось?.. Завтра жду от тебя правильного ответа!», — сказал таинственный кот, в котором точно царит нечистая сила. Я только моргнул, а его уже и нет…

12.06.1925

Вчера мне было не до записей. Кот вчера появился, как злой дух, и потребовал ответа. Я с уверенностью сказал, что петухов осталось два. На что он смотрел на меня, как на идиота. Крутил пальцем у виска, знак того, что я неверно решил. Когда он произнёс правильный ответ, я был просто поражён: «Три, так как я не сказал, что петух скончался. Он, возможно, после этого, со множеством переломов и со слабостью, всё равно поднялся, чтобы не сожрали какие-нибудь лисы». Честное слово, мне бы это даже в голову не взбрело.

14.06.1925

Сегодня я завел себе кота и назвал его довольно забавной, по моему мнению, кличкой: «Лафит». Нашел я его около продуктового магазина, когда покупал себе то самое красное вино, чтобы залить свое горе. А это чудо лежало, загорая на солнышке спал. Я его потревожил, погладил и любовался им до момента, пока он не посмотрел на меня в ответ. Только после этого я направился к дому, а он за мной, да еще и хрипло звал меня, от чего мое сердце просто разрывалось на оставшиеся кусочки. Остановился и взял его с собой, был доволен и мурлыкал так, будто снова встретил свою родную мать. Ради него мне пришлось снова войти в магазин за мясом и молоком. Все время суетится, играется со мной, такой забавный, прямо не могу. Сейчас я пишу с трудом, всю руку мне исцарапал, негодяй какой. Ему, может быть, меньше года, белый словно снег, уши висят, и глаза полны счастья. Как у спасительницы моей…

18.06.1925

Сегодня собирался устроиться на новую работу, так как деньги заканчиваются, а на мне такое “счастье” весит, как Лафит. Сказали, что не подхожу. Уныние накрыло моё позитивное настроение, но, вернувшись домой, Лафит был мне очень рад. Как Марина Алексеевна когда-то…

23.06.1925

Пишу сейчас это уже в деревне Сидозеро. Сегодня я суетился, а Лафит лежал на зелёном диване и наблюдал за всей этой картиной, так как я снова проспал. До железнодорожной станции котёнок бежал рядом. А как только мы собирались заходить в поезд, я закутал его в свой старенький сюртук. Ехали спокойно, без происшествий, Лафит спал. Приехав на станцию Токари, остальные десять-двенадцать километров прошли тоже спокойно, до встречи с мышкой… Шли практически около деревни, как Лафит услышал, как и я, что кто-то в высокой траве бегает. Лафит был очень любопытным котом и бросился туда и принёс мне мышку, к счастью, живую. Держа мышку крепко в своей кошачьей пасти, уселся и будто глазами меня просил принять его подарок, в знак благодарности за то, что принял я его к себе. Я махнул рукой, как в знак того, что не стоит, Лафит отпустил несчастного мышонка, и тот словно пулей направился обратно в ту же траву. Родители, к счастью моему, не болели, а только были рады моему неожиданному приезду. И как только они увидели такого прелестного кота, они меня сразу похвалили, и практически весь вечер матушка только и делала, что игралась с ним, а отец только молча с улыбкой наблюдал за этой картиной. Скромный подарок моей судьбы был очень добрым. Как моя Рядазова…

24.06.1925

Сегодня мне исполняется тридцать два года! Все смеялись, гуляли, и Лафит объелся до отвала, но только я был разочарован тем, что на моём празднике не присутствовала моя любовь, которую часто видел и сейчас вижу во снах…

29.06.1925

Решил я взять «Новую вечернюю газету» и был фраппирован прочитанным. Хочу я сюда вписать пару написанного, что больше всего меня удивило и даже немного озадачило…

«ВОСКРЕСНАЯ ГУЛЯНКА.»: Вчера. вечером, находясь в нетрезвом виде, во дворе д. 34 по Больше-Охтенскому пр. подрались Кузьма Гаврилов и Никита Иванов. Последний пустил в ход нож, нанеся рану в правую руку Гаврилову. Дравшихся пробовал разнять Г. Романов, но размахивающий ножем, Гаврилов нанес и ему две глубоких раны в область паха. Пострадавший Романов отправлен в больницу им. Либкнехта. Буяны задержаны.

Сегодня, ночью, около Политехнического Института в Лесном, был подобран с пробитой головой и тяжелыми повреждениями всего тела, находившийся в нетрез-вом виде, Кесырев, 26 лет. Выяснилось, что Кесырев был избит в пивной деревни Гражданка, д. № 2. 

«ОПОЗНАНИЕ ВСПЛЫВШЕГО ТРУПА.»: На днях у нас сообщалось об извлечении из Невы против 7 лин. трупа неизвестной женщины, одетой в белый жакет, серую юбку, с металлическими часами на руке. В извлеченном трупе родителями опознана слушательница сельско-хозяйственного института Ростовцева, 20 лет, пропавшая несколько недель тому назад.

«СУМАСШЕДШИЙ.»: Жильцы д. № 29/28 по 6 лин. Вас. остр. заявили домоуправлению о помешательстве комнатного жильца дома Гурелия Агазьяна, 40 лет, который в продолжение недели не выходит из комнаты и забаррикадировал двери. Была вызвана карета скорой помощи для перевозки больного в психиатрическую больницу, но когда стали открывать дверь, Агазьян заявил, что если его не оставят в покое, он выбросится из окна. Пожарные Василеостровской части, подставили к окну лестницу и закрыли окно; только после этого дверь в комнату была вскрыта. Агазьян был найден полураздетым. Его отправили во вторую психиатрическую больницу.

«РАНЕНИЕ НА УЛИЦЕ.»: Вчера, в 11 часу вечера, на Боровой ул. был поднят в бессознательном состоянии с ножевыми ра ра нами на теле И. Г. Васильев, 28 лет. Кем нанесены раны Васильеву — пока не выяснено.

«ЗАГАДОЧНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ.»: В субботу, вечером, по р. Охте уехала кататься на лодке 19-летняя Ольга Захарова. Утром в воскресенье, в районе Медвежьего стана, была найдена лодка, в которой лежало пальто девушки. Домой Захарова не явилась. Родные девушки предполагают, что она покончила жизнь самоубийством.

Ах, а раньше по Больше-Охтинскому проспекту я с Мариной любил часто прогуливаться, особенно по вечерам, а если теплый дождик выйдет, то просто великолепно…

05.07.1925

День прошёл довольно тихо. Я купил себе роман Фёдора Михайловича Достоевского под названием «Униженные и оскорблённые». Мне стало интересно, почему же Марина так просила эту книгу?.. Купил на днях ещё одну картину Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина у этого незнакомца. Можно подумать, почему же я не знаю его имени, хотя часто покупаю у него картины? Ответ очень прост: он мне просто не говорит. Я спрашиваю: «Как к вам лучше обращаться, чтобы было удобнее общаться?» На что он отвечает: «Мистер, просто мистер, не надо никаких затруднений». А сама картина, которую я только недавно купил, называется «После боя.», и теперь в правом нижнем углу была написана чернилами почти стёртая дата: «1923». Лафит оценил данное искусство. Наверняка, Марина бы тоже оценила этот шедевр…

06.07.1925

Лафит пропал… Проснувшись с романом Достоевского в руках, я заметил, что моего кота не было видно. Начал звать, он не прибежал, начал наливать молоко — тоже ничего. «Неужели и он теперь ушёл от меня?..», — подумал я тогда. Мне оставалось до конца прочесть около пятнадцати страниц, и спустя почти час у меня на глазах лились слёзы ручьём. Я сравнивал себя с Иваном Петровичем из этого романа, Марию — с Наташей, а Лафита — с Нелли (Еленой). Можно даже сказать, что судьбы похожи у всех, особенно у меня и у Ивана Петровича… Я был чем то недоволен и перевернул в квартире всё вверх дном, был ужасный беспорядок…

07.07.1925

Это моя последняя запись в дневнике… Последняя, не потому, что заканчиваются листы или что-то подобное. Это моя последняя живая запись в этом дневнике. Лафита нет… И спасительницы тоже, вряд ли она сейчас явится и отговорит от этой идеи. Пусть даже мой сосед с возрастом, средним ростом придёт и постарается меня переубедить, но это будет уже безуспешно, это решение я продумывал практически всю ночь, и проспал я лишь каких-то два часа… Понимаю, суицид не вариант, в «Новой вечерней газете» полно таких примеров. Пусть и меня тогда туда в этот пример и запишут завтра! В моей смерти никого не стоит винить. Ни мою любимую Марину, ни соседа, ни начальника и даже кота по кличке Лафит. Это моё собственное решение, что хочу, то и вытворяю… С Мариной были знакомы всего неделю и любили друг друга больше жизни, если бы я пошёл на самоубийство, то и она выпила бы какой-нибудь яд. С Лафитом были вместе больше трёх недель, но полюбил я его, как свою спасительницу. Игрался с ним каждый день, баловал, как только мог (как и Марину Алексеевну…) Да и ещё бабушка в эти два часа снилась. Как только я увидел её в кромешной тьме, она была окутана белым сиянием, промолвила не торопясь и с лёгкой хрипотой: «Ох ты, Сергей, глупец-то какой! Не смог решить феноменальную задачку от моего любимого, пусть и говорящего кота Усатого… Эх, жаль мне тебя и твой небольшой ум. Вот что я тебе скажу: ты правильно размышлял, либо лучше пойти и самому со всем закончить, как я писала. Помнишь? Или же ожидай, когда от чужой руки прольётся по земле кровь холодная…» Бабушка была ещё до сих пор глиняная, как и на похоронах. Пусть и говорил Достоевский однажды: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни». Но меня уже тошнит от всего этого, разлюбил я свою жизнь, но не Марину и Лафита… Повторюсь ещё раз, это моя последняя живая запись. Как мне написала там Марина?.. «Поэтому меня больше нет…» Этими же строчками мог закончить свою запись и жизнь, но мне после записи нужно как-то подняться на крышу своего здания и там уже «Прощайте!» Хотел бы я ещё остаться в этой с виду яркой и смешной жизни, но я разлюбил свою жизнь, так как в ней нет Марины. Да! Я могу десятками или даже сотнями повторять это имя, но какой от этого будет толк?.. Скорее всего, этими записями растопят какую-нибудь печь в холодную войну или же возьмёт кто-нибудь почитать. А может, после самоубийства этот дневник передадут моим родным?.. Увы, не знаю, увы… Вот и сороковины настали, вот в них я и безжалостно умру… Ладно, думаю, пора идти, но все эти жизненные моменты я буду всегда ценить и буду надеяться на то, что не попаду в одну клетку с этой вредной и вправду лицемерной старухой! Прощай, жизнь, да здравствует смерть!..