«Песнь сардинки»

Меня зовут Сардина № 17. Именно так я числюсь в документах, хотя при рождении мама назвала меня Рыбонькой.

Все мы в косяке имеем свой номер – для порядка, ведь в океане без порядка никуда. Так и живёшь себе на благо общества, плавая среди таких же как ты, плечом к плечу… точнее, боковой линией, друг к другу и гордишься тем, что ты – часть чего-то большего и важного, а у ж ты какой важный – вон, даже номер порядковый в первой сотне, не как у тёти Клавы или Смарагдовича.

Жизнь сардинья хоть и хороша, но недолга, особенно когда у людей на носу праздник завершения очередного годового поворота их дома вокруг солнца.

И вот теперь мы живём в банке. Точнее, живём – громко сказано. Мы лежим. Очень тесно. Настолько тесно, что, если кто-то чихнёт, все узнают, кто именно ел чеснок на завтрак.

В нашей банке строгая иерархия. У крышки лежат старшие и важные, с большими плавниками – они прибыли позже всех, но успели выторговать себе самое удобное положение. В центре находятся молодые и перспективные, на них держится вся банка и всё сардинье общество. А у самого дна – я, Смарагдович и тётя Клава, которая утверждает, что попала сюда по ошибке и вообще плыла на курорт в Средиземное море.

– Это не жизнь, – ворчит она каждое утро.

– Клава, у нас таки нет утра, драгоценная моя, – напоминает Смарагдович.

– Вот видишь! Даже утра нет! Безобразие! Ах, какие сейчас, наверное, рассветы у берегов Сардинии…

Ещё у нас есть масло. Или мы у масла есть. Масло тут – главный игрок. Оно проникает всюду, всех слушает и никому ничего не обещает.

Иногда нас трясёт и масло молча делает вид, что трясётся вместе с нами. Но вот однажды сверху раздаётся страшный звук.

-Что это?! – кричит тётя Клава.

– Открывают, – замечает кто-то из старших сверху, они помудрее и им лучше видно эту жизнь.

Все замерли. Все знают: открытие банки – это важнейшее событие в нашей жизни. После него возможны три сценария.

Первый: нас съедят аккуратно, с хлебом и причмокиванием. Это считается достойным финалом.

Второй: нас добавят в салат. Унижение, но хотя бы с майонезом.

И третий: нас забудут в холодильнике. Это уже почти бессмертие.

– Всем сохранять спокойствие! – скомандовала тётя Клава. – Дышать глубже!

– Нам таки нельзя дышать глубже, – меланхолично пробормотал Смарагдович. – Здесь и так свободного места меньше, чем у меня было жизненных перспектив.

Крышка наконец поддалась и лучи света божьего озарили наши блестящие спинки. Божьего? А во что вообще верят сардины? Некогда нам верить, товарищи, у нас предназначение, план, промысел.

Мы зажмурились. Когда так долго живёшь в темноте, внешний мир кажется неприлично ярким. Над нами склонилось человеческое лицо.

– О, сардинки! – донеслось сверху.

Человек оставил банку на столе и ушёл. Мы ждали. Прошёл час. Потом два.

– Кажется, нас готовят к главному блюду на праздничном столе, – воодушевлённо сказала тётя Клава.

– Не радуйся раньше времени, – предупредила старая сардина. – Люди часто смотрят на еду, а потом едят что-нибудь другое.

Человек вернулся с телефоном, сделал пару снимков и снова ушёл. Через некоторое время пришла женщина.

– Ты опять купил сардины? – поморщившись спросила она.

– Они полезные и вкусные.

– Ты так же и про прошлые говорил, а потом они стояли открытыми в холодильнике две недели.

Мы благоговейно переглянулись.

– Значит, у нас были предшественники… – прошептала тётя Клава.

– И где они теперь? – откликнулась одна из молодых сардин, считающих себя «прогрессивной молодёжью».

Старые задумались, но не ответили, потому что свет померк и пришёл холод.

На третий день нас наконец достали из холодильника. Человек держал в руках вилку. Вилка вошла в банку бесцеремонно и неумолимо, как представитель налоговой службы.     Первой забрали сардину № 4.

– Передайте всем, что я была против майонеза! – мужественно произнесла она, возносясь к сардиньим небесам.

Следующим забрали Смарагдовича.

– Я не готов! – восклицал он. – Я даже завещание не успел составить!

– У тебя ничего нет, – напомнил я.

– У меня есть масло!

– Масло общее.

– Вот поэтому я и не доверяю коллективной собственности!

Через мгновение вилка подняла и меня, оставив внизу завистливые взгляды моих товарищей. Я увидел кухню, окно, снег, серое небо за окном и огромное блюдо с дымящейся картошечкой. Картошка смотрела на меня с явным превосходством.

– Ну что ж, вот и свобода, – я не мог сдержать радости.

– Не обольщайся, – ответила картошка. – Через 5 минут этот мир нас проглотит и никто даже не вспомнит наших имён.

– Зато меня съедят с достоинством!

– С достоинством едят утку в ресторане, а тебя – с луком.

И всё же я был счастлив. В конце концов, жизнь сардины коротка, тесна и слегка солоновата. Но если уж лежать в банке, то рядом с друзьями и товарищами. А уж если покидать – то под аплодисменты масла и завистливых корнеплодов. И если уж становиться обедом – то никак не меньше, чем праздничным.

С Новым годом, товарищи!

А тётю Клаву, кстати, до сих пор не съели. Она застряла на дне банки и всем рассказывает, что это её личный выбор.

А масло молчит. Оно всегда молчит. Потому что знает – в любой банке главная не рыба. Главный тот, кто держит вилку.