Все началось с двух слов в путеводителе.
Поразительно, о чем только оказываешься способен думать в минуты сильнейшего нервного перенапряжения.
Я думала о том, как витиевато сплетается узор из петель причин и следствий, и как далеко порой оказывается финал событий от той “бабочки”, молекулы катализатора, запустившего цепную реакцию.
А еще я думала о том, что подобное начало художественного текста, наверное, слишком “олдскульное”. Но как известно, оригинально начать повествование можно двумя способами: либо сделать это так, как этого еще никто не делал, либо так, как этого уже давно не делает никто.
Все началось с двух слов в путеводителе – как бы там ни было, такое начало мне нравилось, тем паче, что все действительно начиналось именно так.
Пламя в камине наполняло комнату сухим запахом тепла.
Тепло имеет запах. Оно пахнет нагревшимся деревом бревен сруба, испаряемой из отсыревших стен дома влагой, золой, пеплом, смолой, печной копотью и первой осенней изморозью на замшелых поленьях.
Хотя было всего около семи вечера, за окном клубилась тучная, сгущенная темень ненастного северного предзимья – день на севере поздней осенью короток. В окна барабанили жесткие струи дождя, промозглого и ужасно холодного – по стеклу бежали потоки жидкого льда.
Стекало по стеклу.
Стекло по стеклу.
Скелеты деревьев месили концентрат заоконных чернил своими костистыми ветвями-кистями, рисовали на полотне мира черной гуашью все оттенки темноты.
Черные голые деревья. Черная голая земля. Черная холодная вода.
Там за окном – набрякшее холодной жижей небо, провисшее до самой разбухшей от сырости земли и, казалось, касающееся самых твоих мокрых волос, там так много дождя, ветра, так много холода и ночи и вселенского одиночества. И как живых созданий я жалела деревья, беззащитные перед стихией, вынужденные противостоять ей, и я бесконечно жалела себя, изгоняемую туда, к ним.
Порыв подорваться с места и драматично удалиться, громко хлопнув дверью и вложив в это всю свою обиду и гнев, и якобы сохранив тем самым остатки достоинства, – плохонькое дешевое актерство, за которое, ты знаешь это наверняка, тебе будет страшно неловко, когда ты немного придешь в себя, но тебя словно подбрасывает, отрывает от земли какая-то злая неукротимая антигравитация и толкает вон из комнаты. И тем более удивительно, что в таком состоянии ты вдруг оказываешься способным предельно четко понимать, что уйдя, ты пожалеешь об этом, пожалеешь сильно, еще до того, как дойдешь до этой самой двери, которой намеревался демонстративно хлопнуть, отсекая все возникшие связи, переплетения и перемычки.
И ты остаешься. Остаешься, хотя все уже сказано, решение принято и его скорее всего не изменят, а твое задетое самолюбие вопит, что тебе этого уже и не надо, остаешься, ни на что не надеясь, но в то же время прекрасно понимая, что самый последний шанс что-то изменить если и есть, то только здесь и сейчас и только такой ценой – всей своей волей усмирив свою вставшую на дыбы гордыню – потом уж точно очень-очень вряд ли. Сдавая назад, слишком глупо чувствуешь себя, а человеческая психика не любит чувствовать себя так. Услужливые – тут как тут – механизмы психологической самозащиты всегда наготове заглушить горькие сожаления и жгучее недовольство собой, состряпать самопальные самооправдания на скорую руку и демонизировать партнера, и прощай, иллюзорная, но худо-бедная объективность. Каждый останется при своем, уверенный в своей правоте, преисполненный претензий к противоположной стороне, которые со временем будут только разрастаться и крепнуть. Запущенный, этот процесс не остановить, его можно только пресечь в зародыше.
Какое-то время я сидела рядом с ним. То ли пытаясь найти слова и что-то еще сказать, то ли в ожидании, что он добавит что-нибудь к уже сказанному. Чем дольше я оставалась, тем сильнее было мое унижение, но та сила, что ударной волной чуть не вышвырнула меня из комнаты после его слов, сейчас словно пригвоздила меня к дивану.
Очнувшись от оцепенения, я поставила бокал на подлокотник дивана и встала. Передумав, взяла бокал обратно и, удивляя саму себя своим невесть откуда взявшимся хладнокровием и самообладанием: еще минуту назад готовый было произойти эмоциональный взрыв словно бы кто-то в одно мгновение “выключил” – прошла на кухню, долила себе анисовой настойки, после чего, так же спокойно вернув бутылку на место в шкафчик, отправилась с наполненным бокалом в свою комнату.
– Это трудно, – раздался за спиной его голос и от неожиданности я вздрогнула, расплескав настойку себе на руку.
– Показывать людям маяки, – закончил он фразу, и это определенно не было похоже на то, что я так хотела от него услышать.
Слизав кончиком языка с фаланги своего большого пальца сладкие терпкие капли, я поднялась по лестнице в спальню.
Достав из шкафа рюкзак, я начала складывать свои вещи. Вещей было немного, а потому занять себя сборами мне удалось ненадолго. Ложиться спать было рано, читать я бы не смогла, смотреть кино тоже, сосредоточиться не получилось бы, все мои встроенные “сейсмографы” регистрировали сильнейшую внутреннюю активность, толчки и смещения тектонических плит и пластов.
В такие моменты все, что нужно – переждать, пока твой организм отфильтрует токсины от выброшенных в кровь гормонов и нейромедиаторов, которые и заставляют тебя испытывать все эти переживания: досаду, желание переть напролом, добиваться своего любой ценой, ломать дрова, мстить и делать больно. Занять себя чем-то, чтобы отвлечься и дать организму время произвести все ликвидационные мероприятия, после чего ты снова будешь в здравом уме и трезвой памяти. Но по закону подлости именно тогда, когда ты больше всего в этом нуждаешься, переключиться тебе не удастся – зарождающийся внутри вулкан будет требовать извержения и, как показывает практика, оно неотвратимо произойдет. Если бы изобрели препараты, нейтрализующие этот гормональный коктейль в пропитанных им клетках, все эти непродуктивные эмоции, раз уж мы живем в обществе, где данные эмоции порицаемы, да и в которых, действительно, как во всех остальных рудиментах, уже давно нет никакой нужды. Инстинкт реагирования аффектом на ситуацию угрозы для жизни – замечательное эволюционное изобретение на том этапе развития человечества, когда такого рода ситуации – обычные условия среды обитания. Но в безопасном современном мире все эти адреналиновые бури обрушиваются на ничтожные, не стоящие внимания раздражители или, если не находят выхода наружу, разносят твои собственные оборонные валы и крепостные стены в атомную пыль.
Я включила ноутбук, чтобы набросать черновик и зафиксировать якорные фрагменты будущего текста. Собираясь с мыслями, я какое-то время сидела и смотрела, словно в трансе, на экран монитора.
Курсор выжидающе мигал на белом поле нетронутого листа, пульсировал, готовый начать укладывать одну за другой буквы в красивые строки, проторять дороги и тропы, оплетая ими еще нехоженые междупутья, приглашающе мерцал, как сигнал маяка, обещающий непростое, но точно целенаправленное продвижение по глади пустой пока еще страницы.
Неделя. Неделя на необитаемом острове. Выпадение из реальности. Блаженное состояние пребывания вне всяческих “надо”, своих и чужих, и даже вне всяческих “хочу”. Ни чувства долга, ни чувства вины, ни этого вечного непроходящего ожидания недобросовестных злонамеренных интерпретаций твоих поступков и слов окружающими и их неадекватных негативных реакций на твои действия или бездействие. Безмятежное посекундное существование, пребывание сущим – живым существом – секунда за секундой, вдох за выдохом, удар сердца за ударом. Андрей Иванович, ну что же ты, ну как же ты так? Разбаловал меня, приучил, приручил, а сейчас взял и одним махом отрубил, отодрал меня, приросшую уже, от всего этого живьем?
Несмотря на возбуждение, которое все еще, как рубиновые бисеринки в остывающих углях камина, пульсировало в каждом воспаленном нервном волокне, сознание было на удивление ясным, в хорошем тонусе, и работалось мне легко и продуктивно. И хотя перенесенное унижение уже начало трансформироваться в отторжение того, кто стал его источником, пока я могла описывать его почти беспристрастно и непредвзято.
Все началось с двух слов в путеводителе.
В ожидании встречи с сильно опаздывающим руководителем туристической компании, о предложениях которой мне предстояло писать рекламную статью в журнал, я от нечего делать пролистывала взятый на стойке администратора буклет о наших достопримечательностях, откуда и узнала об уникальном деревянном шлюзованном канале, которому было без малого двести лет. Четыре из пяти шлюзов системы, как и сам канал, были разрушены, четверть века ими не пользовались, но самый первый в “лестнице”, посетить который и зазывал путеводитель, оставался целым и крепким, его камеры поддерживали в порядке, чтобы не дать уйти в брешь воде из водохранилища, снабжающего тамошнюю гидроэлектростанцию. По этой же причине сооружение охранялось: путеводитель самым обворожительным образом называл его сторожа “смотрителем шлюза”.
Меня всегда занимал феномен популярности “заброшек”. Тысячи и тысячи одержимых археологов-самоучек, мнящих себя расследователями тайн человеческих цивилизаций, как заговоренные, едут и едут к руинам, останкам прошлого, этим неопровержимым уликам, вещественным доказательствам давно минувших бед и катастроф, тратят свое время и кровные, нередко рискуют здоровьем, лазая по держащимся на честном слове развалинам, измеряют рулетками обломки, сканируют георадарами землю, сдают на анализы образцы древних стройматериалов. Словно бы это сами пепелища взывают к ним, призывают раскрыть глаза, увидеть, наконец, правду, лежащую у всех на виду, кричат немым криком, молят о восстановлении справедливости и отмщении за перевранную, попранную, переписанную, скрытую истинную историю.
Вернувшись в редакцию после долгого и нудного интервью с отталкивающе высокомерным, а местами и откровенно хамоватым, патологически самовлюбленным туристическим боссом, я, едва преодолевая необъяснимое нетерпение, ввела в строке поисковика нужный мне запрос и, пересмотрев кучу не относящихся к делу сайтов, вышла на страницу любителей сплавов на байдарках, где в одном из альбомов отыскала интересующие меня фотографии. Снимки были препаршивого качества (никогда не понимала, зачем выкладывать подобный мусор в общий доступ): толпа людей, снятых далеко (лица мелкие) и в движении (еще и размытые) и как следует рассмотреть на них загадочного смотрителя мне не удалось. Но у меня возникло одно очень странное чувство – ощущение… полновесности, полнотелости, материальности происходящего, странное потому, что, как правило, незнакомые люди для нашего мозга – пустоты, бесплотные призраки, сгустки воздуха. И только имеющего значение, важного для себя человека воспринимаешь, как нечто, обладающее объемом, теплом, массой и силовым полем, влияющим на орбиты всех космических тел в твоей планетарной системе.
Впервые что-то похожее я испытала в детстве, когда мы с отцом, увлеченным грибником, шли по лесу, а из кустов взлетел потревоженный нами глухарь. Я не видела тогда самой птицы между ветвей, я была без очков, ребенком я ненавидела свои уродливые “окуляры” и носила их только в случае крайней необходимости, но я всей кожей или какими-то подкожными рецепторами прочувствовала присутствие рядом этой теплой одушевленной тяжести, грузно поднявшейся в воздух и вызвавшей ощущение его уплотнения от наполненности излучениями живой материи.
Такое же ощущение уплотнения, утяжеления воздуха испытывала я, глядя на это неразличимое в толпе мелких и нечетких пятен лицо, но если этих других пятен для меня не было, то это лицо совершенно осязаемо было.
В последующие дни я об этом не думала, но внутри под нахламлением всевозможных будничных бытовых забот тлел латентный очаг беспокойства, которое не давало мне погрузиться во что-либо полностью, потому что все, на чем я пыталась сосредоточиться, казалось нервирующе-незначимым и вызывало капризное отторгание – все это было не то.
Пару месяцев спустя я, изумленная этим совпадением, вновь услышала о старом шлюзе и его смотрителе от одного почтенного и весьма почтенных лет академика архитектуры. Импозантный ученый муж с окладистой белоснежной бородой и такой же густой и белоснежной, старомодно зачесанной назад челкой, в старомодном же костюме с жилеткой, частенько появлялся в редакции с предложениями-просьбами, или пожалуй, это уже правильнее было бы назвать раздражающе-настойчивыми требованиями поведать читающей публике об очередном архитектурном памятнике, находящемся под угрозой исчезновения. Присутствовавшие в такие моменты в редакции журналисты, утомленные чрезмерно активной гражданской позицией многодеятельного профессора, донельзя дотошного и докучливого, завидев богатырскую фигуру в костюме-тройке, малодушно разбегались по укромным редакционным углам – общаться с въедливым мастодонтом приходилось самому нерасторопному замешкавшемуся бедолаге.
Но в тот день под благодарно-недоумевающие взгляды коллег я сама вызвалась поговорить с неугомонным активистом, едва услышала на планерке о том, что культурным достоянием, плачевной судьбой которого он был озабочен на этот раз, оказался мой шлюз.
Руководство электростанции, на балансе которой числилась проблемная гидротехническая постройка, давно тяготело к тому, чтобы перекрыть заболоченный канал глухой бетонной плитой вместо полусгнивших деревянных конструкций, и дело с концом. Однако ученые выступали за сохранение выдающейся шлюзовой системы в качестве исторического наследия и туристического аттракциона. Пока волонтеры добивались финансирования, шли годы, а неумолимо ветшающие створки ворот камер так и оставались намертво заколоченными. Статьей в СМИ профессор рассчитывал спровоцировать какой-никакой общественный резонанс, что позволило бы инициативной группе заручиться поддержкой населения на грядущих общественных слушаниях по поводу выделения из республиканского бюджета средств на реставрацию.
С просьбой провести для меня экскурсию профессор посоветовал обратиться к охраннику шлюза Андрею Ивановичу – так я впервые услышала это имя.
Я внимательно слушала своего чопорного статного собеседника, но моими мыслями целиком и полностью завладел становившийся все более реальным, материализовывавшийся прямо на глазах далекий и совершенно посторонний для меня полумифический незнакомец. Я еще не знала, что увижу и услышу, но уже нестерпимо хотела написать обо всем этом – текст с названием “Смотритель шлюза” просто обречен стать классикой.
Редактор особого восторга от нашей с профессором затеи, мягко говоря, не испытывал, дауншифтинг совсем не та тема, что может заинтересовать издание, пропагандирующее образ жизни жителя современного мегаполиса – сотрудника крупной корпорации, маниакального карьериста и безудержного потребителя. Однако под нажимом неожиданно при его интеллигентности беззастенчиво настырного академика, редактор согласился отпустить меня в неблизкое путешествие при условии, что моя статья будет не о каких-то там скучных “никому не нужных бревнах”, а об одиноком сумасшедшем отшельнике в духе “как страшно так жить”. Я с деланным энтузиазмом согласилась, хотя в такие минуты бывала сама себе противна, игры в а-ля провокативную журналистику с ее издевательскими подтекстами уже начали вызывать во мне еще не до конца осознанный, но все более ощутимый протест: мне не хотелось писать мелкопакостных, исподтишка глумливых подленьких статей, а уж тем более о тех, о ком запросто можно было позволить себе подобных статей не писать.
Андрей Иванович, разрушив все мои ожидания, лестным мое предложение рассказать о нем в модном дорогом журнале внезапно ничуть не счел. Со сбившим с меня спесь упорством давать интервью он долго наотрез отказывался – то ли проницательный, то ли, как все социофобы, мнительный, он не доверял мне, хотя и никак не давал этого понять, и попыток уличить меня в двойной игре и непорядочности, даже ненарочных, никогда не делал. Мы переписывались без малого полгода, с середины весны до середины осени. Поначалу он отвечал на мои сообщения не сразу, писал от силы пару раз в неделю, что держало в постоянном напряжении и все сильнее распаляло мой интерес к нему. Каждое новое письмо от него снова и снова становилось для меня самым значимым и занимающим мысли событием из всего, что случалось за день, а то и за всю неделю, при том что лето было традиционно насыщенным и щедрым на разнообразные поездки и встречи. Спустя некоторое время, чего я не могла не отметить, Андрей Иванович стал появляться в сети чаще, через, а то и каждый день. Было бы, наверное, слишком нескромно и самонадеянно связывать его возросшую сетевую активность с усиливающейся увлеченностью моей персоной, и я не позволяла себе такого рода “прозрений”, но это обстоятельство, чего уж там, очень льстило и окрыляло меня.
У меня успела сформироваться нешуточная зависимость от нашей с ним переписки. Я рассказывала ему новости, забавные и трагичные, он немногословно, по делу, комментировал их, приводя меткие, в тему, остроумные незатасканные цитаты из книг, о которых я, филолог, даже не слышала, искренне сопереживал, поддерживал и подбадривал меня. С первых дней нашей виртуальной дружбы я стала замечать за собой, что часто мысленно разговариваю с ним, и потом впоследствии иногда не могла вспомнить и отличить, о чем мы говорили на самом деле, а о чем только во время этих моих воображаемых продолжительных с ним бесед.
Я могу найти тему для разговора практически с любым собеседником, мне не составляет особого труда подстроиться под каждого конкретного человека и подобрать слова, которые помогут мне расположить его ко мне и нашему с ним диалогу. Однако несмотря на то, что многое я делаю автоматически, все равно общение это работа, несложная, но однообразная, а потому скучная и быстро надоедающая – мне начал становиться все более обременительным этот театр одного актера, актер, режиссер и драматург в котором – я.
Андрей Иванович не был пассивным слушателем, приемником, он сообщал, давал – он очень много давал мне.
В своих письмах он объяснил, с чего вдруг он, высокооплачиваемый юрист и звездный преподаватель университета, кумир студентов, бросил обе свои работы, сдал свою квартиру в городе и уехал жить сюда, на окраину мира, в столицу всех медвежьих углов планеты, если не совсем к черту на рога, то уже во вполне полноценное “предрожье”: его прадед, дед и какое-то непродолжительное время отец работали самыми что ни на есть настоящими смотрителями ныне печально знаменитого шлюза. Точнее, официально эта должность называлась “начальник гидроузла”, узнав о вакантности которой, Андрей Иванович и предложил свою кандидатуру – захотелось продолжить династию, тем более, что он и так уже подумывал отойти от дел.
В обязанности Андрея Ивановича входило присматривать за плотиной и защищать камеры шлюза от браконьеров-“пиротехников”, гидроудары от подводных взрывов которых расшатывали и без того ненадежные, дышащие на ладан крепления. В былые времена в навигационный период шлюзованием судов занималась команда из трех матросов-судопропускников, сейчас Андрей Иванович управлялся один, но по его словам, каких-либо внештатных или пограничных ситуаций практически не возникало, хотя на пользующемся огромной популярностью канале толпилось немало туристов. Сам шлюз, руины средневекового монастыря на полуострове неподалеку, недействующий старинный маяк, погибшие при наполнении водохранилища водопады в русле осушенной реки, протекавшей когда-то, в свою очередь, по кратеру палеовулкана, а также менее романтичные, но более “практичные” грибные и рыбные места вокруг – все это очень привлекало самых разных исследователей, диких туристов, рыбаков, собирателей и краеведов-любителей всех мастей.
В поселке жилыми были всего два дома, Андрея Ивановича и его соседки Натальи Петровны. Свободолюбивая и своенравная Тетьнаташа, не ужившись в одной квартире с дочкой и зятем, выйдя на пенсию в сердцах съехала из города в деревню ко всеобщему облегчению. Летом некоторые “поместья” на время оживали, когда в родовые гнезда наведывались сезонные дачники.
Андрей Иванович сдавал гостевой дом с баней и недостатка в постояльцах не испытывал ни зимой, ни летом. Показывал своим посетителям окрестности, хотя работать экскурсоводом соглашался неохотно и не всегда, потому и уезжал в свое время в глушь анахоретствовать, что тяготился большими скоплениями людей. Тетьнаташа продавала туристам собственноручно собранные травы, ягоды и ягодные настойки, грибы и соленья, готовила на заказ завтраки-обеды-ужины. Также в ее импровизированной “харчевне-лавке” на дому можно было приобрести предметы первой необходимости: зубную пасту и щетки, репелленты, мыло, шампунь и прочую мелочевку, имеющую свойство или быть забытой и не взятой с собой и внезапно понадобившейся, или закончившейся за время отдыха. Как я позже узнаю, у Тетьнаташи можно было разжиться даже барьерными контрацептивами: “Что я, по-твоему, совсем дремучая, что ли?”, – вознегодовала предприимчивая оборотистая предпринимательница, увидев мое вытянувшееся лицо.
На эти доходы оба “пустынника” и жили в некогда довольно густонаселенном, а ныне оставленном “населенном пункте”, население которого, согласно последней переписи, составлял всего один пасечник – давно покойный предшественник двух новых самозваных поселян.
И хотя поначалу Андрей Иванович заподозрил во мне типичную современную самонадеянную пустышку-позерку, постепенно его несколько скептичное отношение ко мне изменилось. При сохраняющемся недопонимании причин моего неубывающего интереса к нему, в его интонациях все отчетливее зазвучало расположение. После затянувшихся переговоров он согласился в конце концов на встречу, вынудив меня дать слово, что в своей статье рассказывать я буду не о нем, а о прилегающих к каналу достопамятностях. Я обещала ему это, зная, что сдержать данного обещания не смогу, редактор ждал от меня совсем другого текста. Но в тот момент главным для меня было попасть в поселок у вожделенного шлюза, а уж как я буду выкручиваться потом, потом и буду решать.
Андрей Иванович встретил меня на автобусной остановке на трассе. Дальше нам предстояло пройти сквозь лес по грунтовой дороге.
Он, что здорово выбило меня из колеи, оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Я идеализировала его в своих фантазиях и мечтала, чтобы между нарисованным в моем воображении портретом и его прообразом обнаружилось хотя бы отдаленное сходство, но в глубине души роились тоскливые предчувствия, что этим моим мечтам сбыться вряд ли суждено. Гораздо более вероятным было то, что я не ошибусь в своих подспудных опасениях увидеть в реальности нечто среднее между “старцем-пещерником” и одичавшим геологом: интеллигентного закомплексованного закоренелого холостяка, робеющего в женском обществе и прячущего скованность за агрессивным равнодушием, не очень успешного в профессиональном плане, точнее, невостребованного, неконкурентоспособного на современном рынке вакансий обладателя нестереотипного мышления, обиженного на социум за мелкотравчатость жизненных запросов брюзгливого нелюдима в возрасте, наказывающего современное общество потребления своим презрением к его пошлым ценностям, – ведь кто еще по своей воле согласится сбежать от цивилизации в такую вот непонарошковскую глухомань?
Именно поэтому, к слову, и стало возможным то, что наша длительная виртуальная коммуникация была настолько… “беспримесной”. Лишенное всякого более или менее осознаваемого, в большей или меньшей степени завуалированного кокетства и флирта, отблески которого нет-нет, да и сверкнут бликами статического электричества между собеседниками, даже если оные и не претендуют на какие-либо более глубокие взаимоотношения, наше с ним общение было в чистом виде “общением чистых разумов”.
На самом же деле Андрей Иванович оказался гораздо моложе, ему было не больше сорока пяти, высоким и подтянутым, что свидетельствовало о регулярных занятиях спортом, гладко выбритым, с темными, подернутыми пепельно-серебристой проседью, но густыми, ничуть не поредевшими волосами, и живыми молодыми, цвета стали глазами с ироничными морщинками в уголках век. Он не был похож на аутсайдера, в нем не ощущалось характерных для “проигравших” пробоин в оболочке, через которые так и сквозит это специфическое, хорошо узнаваемое излучение вытесненного стыда за несостоятельность в сочетании с ежеминутной суетливой боеготовностью загодя отрицать свой неуспех, приукрашивать, привирать и перекладывать всю вину на внешние, не зависящие от тебя факторы. Его отстраненность произрастала из его сознательного отказа от участия в бестолковой сутолоке, он позволял миру быть, каков он есть, не пытаясь влиять на то, что от него не зависит, и что не входит ни в его зону ответственности, ни в сферу его интересов. Оставаясь в пределах своего личного пространства, он не вторгался в чужое и – тактично, но непреклонно и неукоснительно – не впускал никого в свое. В обществе, где психологические границы нарушаются постоянно и самым варварским образом, где случайные прохожие считают себя вправе, а даже полагают своим долгом вваливаться к тебе со своими советами, требованиями и исками, умение держать оборону, не вступая в военизированное противостояние, не споря, не нападая и не особо напрягаясь с защитой, не оправдываясь и не осуждая в ответ с целью дать сдачи – это была удивительная и весьма, весьма и весьма завидная суперспособность.
Предполагая гостить у немолодого провинциала, увидев далеко не пожилого и, что очень меня смутило, привлекательного мужчину, я, с одной стороны, испытала что-то сродни ликованию от того, что казавшегося неизбежным разочарования не случилось, а с другой – и это ощущение было намного сильнее – я совсем растерялась. Мои упорные попытки напроситься в гости в этом новом свете начинали выглядеть недвусмысленно двусмысленно, Андрей Иванович ведь не знал, насколько я заблуждалась относительно его возраста. Нам предстояло провести вместе четыре дня (автобус проходил по трассе мимо старой деревни всего дважды в неделю) под одной крышей – гостевой домик был забронирован на много месяцев вперед, и приветливый хозяин великодушно согласился приютить меня в своем собственном.
Мы шли через лес, и я пыталась определиться, имеет ли смысл подчеркнуть, что мой визит носит исключительно “служебный” характер, или же не стоит этого делать аккурат потому, что именно такими уточнениями я и перевела бы наше общение из деловой плоскости в какую-то другую, более… опасную. Эти метания лишали меня возможности собраться с мыслями и придумать тему для разговора. Я изо всех сил старалась не начать наш диалог самым банальным из всех вопросом “не скучно ли вам тут”, что не только продемонстрировало бы мою полную журналистскую беспомощность, но и что вдобавок ко всему было бы довольно оскорбительным, как оскорбительны, или как минимум малоприятны любые оценочные суждения гостя, а уж тем более незваного, чье мнение тем более никто не спрашивал.
В лесу пряно пахло прелыми листьями. Над дорогой висела полупрозрачная студенистая дымка, словно бы дневной свет не мог рассеяться в отечном от осенних дождей густом киселе воздуха и увяз в нем. В своей короткой стильной курточке очень скоро я начала отчаянно мерзнуть. Узкие джинсы напитались холодной моросью и липли к ногам, предусмотрительно – продуманно – купленный специально к “вылазке на природу” стильный горчичный шарф рыхлой вязки и шапочка к нему, которые смотрелись такими уютными и теплыми на манекене в торговом центре, в северном позднеосеннем лесу обнаружили свою абсолютную несостоятельность, остекленевшая каляная синтетика не грела, как если бы ее не было вовсе. От проливных дождей дорога вся была в глубоких разливанных лужах, и мои новые кроссовки мгновенно промокли насквозь, а руки в тонких перчатках приобрели оттенок брюха дохлой рыбы.
– Давайте я понесу ваш рюкзак, – предложил Андрей Иванович.
– Спасибо, не надо, с ним теплее, – стараясь не стучать зубами, отказалась я от предложенной помощи.
Андрей Иванович бросал на меня взгляды, которыми родители смотрят на чужое – своего давно бы уже распекли в хвост и в гриву – неразумное дитя: сочувственно-порицающе, и то и дело вздыхал и качал головой. Я не сомневаюсь, что он предложил бы мне свою куртку, но на нем был надет слитный спортивный комбинезон.
– Простите меня, я совсем не подумал, тут идти-то всего пару километров… Надо было, конечно, взять машину…
Сообщение о предстоящих километрах неспешного чинного шествия сквозь лес вызвало во мне такое уныние, что я разом перестала переживать по поводу того, что начало беседы никак не задавалось.
– Возьмите, – Андрей Иванович протянул мне фляжку в стильном кожаном футляре с тиснением. – Это все, что я могу для вас сейчас сделать. Это анисовая настойка.
Строить из себя викторианскую пуританку и заставлять уговаривать себя я не стала. С благодарностью взяв предложенную мне фляжку, я сделала обжигающий глоток, вдыхая волшебный запах и мельком удивившись очередному совпадению: запах аниса – мой любимый запах.
Сознание мягко и плавно стало таким же нечетким и затуманенным, как магический пейзаж вокруг.
“Красиво тут у вас” было второй фразой, с которой я не могла позволить себе начать разговор: не оскорбительная для собеседника, журналистскую профнепригодность она выдает еще больше. Перебирая в уме варианты тем, я вдруг честно призналась:
– Андрей Иванович, я так замерзла, что ничего не соображаю, и никак не могу придумать, о чем поговорить. Сейчас я могу формулировать только жалостливые мысленные молитвы, чтобы эта бесконечная дорога побыстрей закончилась.
Он улыбнулся. Искренне и настолько доброжелательно, что меня будто обдало потоком теплого воздуха. С некоторым неверием я прислушивалась к своим новым непривычным ощущениям. Рядом с ним было не нервно, не “не по себе”, не трудно. Не ощущалось, как это обычно бывает в присутствии малознакомых, да и хорошо знакомых людей настороженности, что он как-то, нечаянно или специально, заденет тебя, поставит в неудобное положение, плеснет на твои перегретые гудящие провода ушат воды, ядерный гриб испарений от которой вызовет замыкание всех твоих систем. Рядом с ним физически ощущалось, что ему вообще не интересно и ни за чем не нужно знать о тебе что-то нелицеприятное, поиск инородных тел на чужих роговицах и злорадное удовлетворение от их обнаружения это совершенно точно удовольствие не для него.
– Я помню, вы считаете, что людям обязательно нужно о чем-то говорить, – в одном из своих писем я объяснила ему свое желание познакомиться с ним лично острой нехваткой в жизни незаурядных собеседников.
– Вы со мною не согласны, Андрей Иванович? – говорить мне приходилось, обходя и перепрыгивая лужи, и на фоне своего спутника, невозмутимо бороздящего ручьи в своих непромокаемых прорезиненных спортивных ботинках, я выглядела самим воплощением мельтешения и полной утраты контроля над обстоятельствами.
Андрей Иванович протянул мне руку, помогая преодолеть очередное мини-озерцо на моем пути.
– Большинство разговоров это лишь попытка сделать вид, что присутствие другого человека рядом имеет хоть какой-то смысл. Сегодня люди не нужны друг другу для какой-либо неимитационной совместной деятельности. “Содержательная беседа” – притянутый за уши предлог побыть в чужом обществе. Любая книга содержит больше информации, чем самый “умный” разговор. Я не потерял бы ровным счетом ничего, не услышь я девяносто процентов выслушанных за жизнь из вежливости ничем не примечательных чужих новостей и банальных рассуждений о смысле бытия.
– Андрей Иванович, вы говорите какие-то ужасно немодные вещи!
– Я сейчас начну ворчать по-стариковски! – он и вправду чуть сердился и даже не пытался смягчить это полуулыбкой. – Я уже достаточно немолод, чтобы позволить себе говорить не модные вещи, а то что думаю.
Он снова подал мне руку.
– У разговоров есть и другие цели и задачи. Произвести хорошее впечатление, например.
– А зачем вам нравиться кому ни попадя? Вы возьмете у меня интервью и уедете, и мы с вами никогда больше не увидимся, зачем вам с такими усилиями и энергетическими затратами производить неизгладимое впечатление на кратковременного попутчика?
Я была сбита с толку тем, что он не поддержал моего предложения завести ни к чему не обязывающий обмен репликами ни о чем, а втянул меня в дискуссию, требующую обдуманных и развернутых, не односложных ответов, и не сразу нашлась, что сказать.
– Ну… хотя в вашем голосе и слышится неодобрение этого, но в желании нравиться нет ничего… зазорного. Это нормально, каждому хотелось бы быть… оцененным по достоинству.
– Чтобы окружающие понимали, сколько чести ты оказываешь им, снисходя до них?
Я рассмеялась.
– Скорей уж, Андрей Иванович, все как раз ровно наоборот. Это ты не чувствуешь себя… достаточно стоящим чужого внимания. Развлекая своего слушателя или сообщая ему некую якобы важную информацию, ты тем самым как бы пытаешься повысить свою полезность в его глазах, чтобы потраченное на тебя время твой собеседник не счел потерянным совсем уж впустую.
Сейчас когда я пишу о нем, я понимаю, что наши с ним диалоги могут показаться не совсем правдоподобными, обычные люди так не говорят – не умеют, не имеют возможности научиться так говорить. Но наше с ним общение начиналось как письменное, многое было сформулировано “на бумаге”: общаясь вживую, мы с ним обменивались, по сути, заготовками письменных сообщений.
Я хорошо помню свое собственное, еще совсем недавнее, повергавшее меня в отчаяние лингвистическое бессилие: когда я только начинала работать в журнале, собранная для статьи разрозненная информация каждый раз казалась мне кучей безнадежно перемешанных кусков паззла, составить из которых целостную картину – сделать ее словами – представлялось миссией совершенно невыполнимой. Но снова и снова оказываясь вынужденной делать это, я стала замечать, как эта деятельность постепенно становится для меня все проще и начинает получаться все лучше, как увеличивается объем памяти и словарный запас, повышается скорость восприятия и обработки поступаемой информации, нарабатывается навык оперировать все большими и большими объемами данных. Умение мыслить, видеть взаимосвязи и закономерности и делать на их основании вытекающие выводы – развивается, как любое другое, но в обычной жизни обычных людей подобных речевых ситуаций попросту не возникает. Отношение к разным явлениям действительности хранится у них в подсознании в виде смутных неотрефлексированных невербальных ассоциаций, когда человек не может толком объяснить, почему то или иное явление возмущает его, смущает, обижает, ранит, кажется оскорбительным, все происходит на уровне “что-то не так”, “все понимаю, а сказать не могу”. Устная и письменная речь среднестатистического носителя языка – это мучительная, как асфиксия, недостаточность номинаций и руины школьных знаний о синтаксисе, сквозь которые, как через магнитное поле, неповоротливый инертный разум с трудом протаскивает словесный лом, пытаясь уложить его в относительно связное внятное высказывание.
Самое ценное, что дала мне работа в журналистике – прекрасную возможность проговорить и прописать, облечь в слова свои мысли, научиться аргументировать каждое свое убеждение и, что гораздо важнее, – обзавестись ими.
– Вы нравиться не пытаетесь, не так ли, Андрей Иванович?
– Ну, здесь у меня нет надобности в этом.
Так повелось, что за полгода переписки мы с ним не перешли “на ты”. Я – потому как испытывала к нему искреннее глубокое уважение и полагала, что он намного старше, Андрей Иванович держался за свое “вы” в отношении меня потому что, поначалу нужное ему, чтобы держать дистанцию, со временем оно превратилось в одну из отличительных черт нашего общения, придающей ему особый шарм. В любом случае, мне очень нравилось это его элегантное старосветское дворянское “вы”, и никто из нас никогда не предлагал отказаться от него.
– А что касается ваших душевных терзаний, будьте спокойны, по умолчанию ваше общество меня нисколько не тяготит. Напротив, оно доставляет мне подлинное удовольствие, – еще никогда я не слышала, чтобы комплименты делали так.
Это была не лесть, не дежурная вежливость, не стремление расположить к себе – спокойная констатация без свойственной такого рода признаниям сопутствующей опаски спровоцировать в собеседнике подозрения в наличии у оказываемой любезности каких-то потаенных своекорыстных – манипулятивных – умыслов.
– Поэтому вы можете не зондировать мое отношение к вам, а обращаться ко мне, только если у вас возникнет такое желание. И мне здесь не скучно.
Я пристально взглянула на него, но он продолжал смотреть на дорогу перед собой.
– И да, у нас здесь очень красиво.
Он не интересничал, не рисовался и не любовался собой со стороны, в нем вообще не было ничего показного и наигранного.
Люди всегда стараются повлиять на чужое отношение к себе, дать подсказку, как они хотели бы быть воспринятыми – “всучивают” собеседникам некий образ себя. Употребляя в своей речи известные всем и каждому клише и прибегая к шаблонным моделям поведения, люди пытаются добиться от окружающих желаемых, строго определенных, заданных выбранной ими стратегией ответных реакций. Андрей Иванович не прилагал ни малейших усилий для того, чтобы превентивно корректировать мои возможные неверные умозаключения и нелестные суждения о нем: он предоставлял мне полную свободу в моих оценках, оставляя за мной право на любое мое мнение о нем.
– Не пугайтесь, я не умею читать ваши мысли. Просто именно так начинают разговор почти все без исключения. Спасибо, что вы все-таки не стали прибегать к этим вступлениям, – с вопросительной улыбкой он снова протянул мне свою фляжку:
– Или вы считаете себя “недостаточно стоящей” этого?
Я взяла фляжку и сделала еще один глоток настойки.
Все было совсем, совсем не похоже ни на один из сценариев, к которым я готовилась.
Быть может, впервые в жизни я не только не была в той или иной мере разочарована – я была до изумления очарована происходящим.
Войдите, чтобы оставить комментарий