«Два сорок две.»

Машина с красной полосой, протискиваясь между плотно припарковаными легковушками,  выхватила боковым фонарём зашарпанную и наполовину закрашенную табличку с номерами квартир и подъезда.

Двор, темно, тихо.

— Вот этот. Приехали. Голос без интонации.

— Ага. Гриф, один-пять на месте.

Рация зашипела и ответила — час пятьдесят три.

— Вот я никак не пойму, почему по утрам так колбасит, как будто минус тридцать, а вроде лето, н-да…

— Хм. Всех так, а чё ты хотел? Второй час всё-таки.

Дослушивать фразу было некому, да и незачем. Не в первый раз её задавали, и не в первый раз был такой же ответ. Собеседник уже с громоздким оранжевым ящиком недовольно и невнятно что-то бурча под нос, неторопливо шёл к подъезду.

— Не второй даже, а уже два, — снимая явно не без удовольствия ботинки, сказал в спину уходящему собеседнику. Достал подушку и развалился на сиденьях.

— Код не тот, как обычно. Живут, а код запомнить не могут, — пожаловался темноте.

Ещё раз сверив адрес, подъезд, квартиру, присев на корточки, начал на ощупь подбирать код, благо замок древний  и примитивный и защитить мог разве только от собак. Холодные кнопки легко проваливаль, вот первая немного тяжелее подалась. Вроде, вторая немго упёртая.

— Блин, медвежатника нашли. 

Третья. Щелчок, и из-за приоткрывшейся двери повело теплом и кошками.

Лифт, площадка, дверь.

— Здравствуйте, доктор, а у нас бабушка что-то совсем сознание потеряла, и…

— Здрасьте. Куда?

— Да вон там. В той комнате за шкафом отгорожена.

— Угу, чего случилось-то?

— Да она у нас раком болеет, четвёртой степенью, давно, сил уже моих на неё нет. Она и раньше сознание теряла, а сегодня совсем долго… — это было сказано с такой интонацией и кислой миной, как будто разговор шёл о старом сломанном пианино, который и сам не выкинешь, и забрать никто не забирает.

Уже входя в комнату: — Долго найти не может? А про себя: «Пойдём искать, авось и найдём. Вдвоём-то оно веселей».

За шкафом, насколько было видно при скудном свете, который проникал над ним, на засаленных серых в жёлтых и других пятнах — человек. Судя по запаху в комнате, который усиливался по мере приближения, человек был старым и очень давно самостоятельно не передвигался, да и перестиланием его тоже не очень-то баловали. Почему-то представились пролежни на крестце под памперсами и на пятках.

— Стульчик можно? — Что? — Стул! Табуретку будьте добры. — Да, вот. Присаживайтесь, — подвигая повидавший многое стул. Седушка на нём потёрта, засалена, на вид какая-то мокрая, что ли. Осторожно потрогав рукой и убедившись, что это не так, присел на краешек — чтоб сильно не испачкаться.

— Ну чё, бабуль? Как дела-то?

Бабуля, укрытая одеялом до носа странно как-то заострённого, молчала. Глаза закрыты, седые немытые куцые волосы спутались. Несколько тонких прядей лежали поверх морщин на лице. Морщины всех бабушек похожи, у моей, вроде, тоже такие же были.

— Неразговорчивая какая.

Ящик, стул, больной.

Немного откинув одеяло, полез за тонометром. Родственники, которым почему-то не спалось, что-то обсуждали на кухне. Слышно было, как кто-то помешивает чай, и обрывки фраз про дачу, про… и что-то ещё – запах пиццы.

Стрелка тонометра плавно прошла мимо цифр: 130, 120… 90. Появилось немного неприятное ощущение… 80… 60…

— Хм.

…50… 0. Ощущение, что оглох, что прослушал. Перемерил — в ушах тишина, ни одного ударчика.

— Умерла, наверное.

Откинув одеяло поболее, в разрезе выцветшей ночнушки кожа старая, дряблая, какого-то сероватого оттенка, на рёбрах и впавших промежутках между ними несколько выступающих над кожей тёмных, как бы потрескавшихся родинок. Тоны очень глухие, еле слышны: тук, тук, ту-у-ук. И тоже тишина… Последний удар был глуше и протяжённей других, это было похоже, будто в каком-то шумном цехе внезапно остановились все конвейеры и станки. И тишина.

Секунда, две… десять… В голове понеслись мысли. Что-то про реанимацию, про показания и противопоказания. Возраст бабушки, как знак ограничения скорости, стоял перед глазами. Они вплывали прямо как будто материализовались: «…при онкологических реанимационные мероприятия не показаны…» Убрав головку фонендоскопа от ещё тёплой, немножко влажной и холодеющей  кожи груди, покосился в сторону кухни, где шумела родня бабки, на ящик. Теперь в голове неслись уже другие мысли: «Два к тридцати отношение дыхательных… наружный массаж сердца… дыхание рот-в-рот, рот-в-нос… нижнюю челюсть надо двумя…». За какие-то доли секунды пролетела куча умных слов, о существовании которых в своей голове он и не подозревал. Взгляд упёрся в приоткрытый беззубый рот бабки, окаймлённый морщинами вокруг впавших губ. На нижней небольшой комочек густой слизкий бело-грязного цвета и такая же нить, натянутая нить между ними. А мысли поделились на два лагеря, боролись друг с другом, прям война добра со злом.

Очнулся от мыслей, стало понятно, что больше минуты рука держит фонендоскоп над бабушкиной ночнушкой. Ни одна из группировок в голове не могла взять верх. Решение надо было принимать. Что же? Не помочь и спокойно отпустить, да и по всем приказам, указам гласным и негласным так оно и выходит. Или же пытаться помочь, ну пусть получится, ну поживёт денёк-другой, месяц в реанимации, со всеми своими болями и осознанием неизбежного.

— Ну, всё с тобой, бабуля, ясно.

Когда уже складывал тонометр, в проёме двери появилась дочь, ну или человек, похожий на дочь.

Ну вот, как ей сейчас объяснять? Поймёт или начнёт орать: «Давай спасай! Вы же доктор, клятву давал…», хотя судя по тем нескольким пренебрежительным жестам и выражениям лица, которые увидел за время короткого разговора, — нет, не начнёт. Бабушку жалко. И так жалко, и так жалко.

— Доктор, ну как? Что с ней? Спросила дочь, вытирая толстые мокрые руки кухонным полотецем.

— Хм… э… а давно бабушка умерла-то? — Как умерла? Да вы что? Ну мы же вот минут сорок назад видели, как она глазами смотрела, хлопала. Я же знаете, не могу днями и ночами. Я же не богачка, сиделок нанимать. — Ну вот, минут тридцать как уже и умерла.

Через мгновение растерянность и ощущение вины перешли в оправдание, а потом и в атаку.

— Не надо ей ща умирать, мне же завтра на работу, мне бегать-то некогда…. Денег-то не отложили…. А вас на что вызвали?!

Бланк, телефон, звонки.

Выйдя из квартиры, закурил. Но вместо обычного привычно-приятного дыма по рту расползался другой, противный. Расползался по всем артериям, венам, по всем клеткам, как будто до самой души. Выкинул, сплюнул. Пока дошёл до машины, по телу от холода опять побежали мурашки. Опять прикурил: — Гриф, пятнадцать свободна. Опять выкинул.

— Два сорок две. Домой, — сонным и уставшим голосом сказала рация.

— А ты чего только прикурил и сразу выкинул? — Да привкус у них какой-то противный, горький. Трогай давай.

                                                                                           Автор Скуратов Алексей Викторович.