За спиной стеклянная витрина, небольшой кофейни, мягкий и теплый свет солнца медленно уходит за горизонт, и на город начинает оседать темнота. Я вздыхаю, оглядывая несколько переполненные улицы, люди снуют из стороны в сторону, точно в голову им врезалось воспоминание о невыключенном утюге. Впрочем, оно и понятно: рабочий день подходит к концу, и как же не спешить в свой уютный уголок? А я что здесь забыл? Ноги сами поволокли меня сюда, порой кажется, что в моем теле сидит кто-то еще. Кто-то, кто знает эту женщину и так отчаянно тянется к ней, но она мне даже не кровная мать, поэтому непонятно это рвение видеть ее перед собой всегда. Если бы не она, я, может, так и остался ждать их, тех, кто никогда уже не вернется. Она видит перед собой ребенка семи лет, отчего же ей должно прийти в голову, что у меня рой мыслей по поводу наших взаимоотношений? Дети нынешнего времени находят уйму развлечений без какого-либо прибытка, потому и меня приравняли к ним, не отличаюсь я внешне ничем. Учиться? Бред для взрослых, а книги, стихи и остальное нагромождение не несут для них желаемых эмоций и ощущений. Да и в целом, что в этом возрасте можно постигать, жизнь впереди!
Я не успеваю обернуться, как мое предплечье несильным хватом сжимает чья-то ладонь. Глаза врезаются в ее, такие живые, похожие на морскую гладь.
– Макси! А мамаша твоя где? Чего мотаешься здесь один? – звонким всплеском одарила она меня в самые ушные перепонки. Не сказать, что ее лучистое лицо с мелкими веснушками выражало какое-то беспокойство.
Я не ответил ей ничего и лишь потащился сзади. Она твердо и уверенно шагала в сторону почтовой, ясно, что будет звонить ей, беспокоить моим «непослушанием». Мы зашли в это помещение, освещенное одной-единственной лампочкой, что, судя по всему, выжимает из себя последние силы. Людмила Евгеньевна мягко кивнула двум женщинам лет сорока пяти-пятидесяти, сидящим за большими стоящими вдоль стены столами. А затем ее пальцы уже по привычке набрали номер матери моей. Я лишь тихо и незаметно вздохнул, понимая, что вечером придется выслушивать очередную передрягу, в которую попал ее братишка, а после она расскажет о нашей неожиданной встрече, отругав мать за то, что она совсем не следит за моими гуляниями. Я приподнял голову, оглядывая эту стройную фигурой, но глупой действиями девушку, словил себя на мысли, что она ни за что не поймет ни меня, ни Аню. Да и зачем ей это?
Я сделал шаг назад, уперевшись спиной в дверной косяк, а затем осмотрел почтальонш, что с усердием уткнулись в бумаги. Вновь вернулся к Людмиле и, убедившись в ее отвлеченности, ускользнул оттуда. Улица встретила меня холодным ветром, что грубо ласкало мое лицо. Май даже не чувствуется, словно я все еще нахожусь в осени.
Я стоял на коричневатом ковре, что был исхожен, иссижен мной и Аней уже бесчисленное количество раз. Мой взгляд был направлен на кухню, что соединялась проходом с залом. Из-за штор просачивалась синеватая тьма, оповещающая об окончании дня. Она залила всю мебель и окатила меня, заставив вспомнить уютные выходные вечера рядом с ней. Она была небедна. Мы были небедны. Аня работала, не пропуская ни дня, всегда делала свыше должного и, конечно, получала на грош больше других. Вместе с ней будто бы всего мира и не существует, все перестает иметь значение. Каждый субботний и воскресный день я вбираю в свою память любое ее слово, сказанное без рабочей устали, прикосновение, что наполнено всей ее нежностью и заботой. Я совсем позабыл о родителях, а какие воспоминания остались от них? Никакие. Аня не обязана была создавать со мной семью, но она, вероятнее всего, просто не смогла, как случайная прохожая, заставшая тот кошмар, отдать меня в неизвестность. Я вспоминаю ее лицо в тот момент и весь ужас, что она старалась скрыть за улыбкой, помню ее попытки успокоить меня, хотя именно тогда меня больше всего поразило ее желание помочь мне. Она самый близкий человек, что есть у меня. Вокруг нее словно невидимый круг, наполненный магнитным притяжением, сопровождаемый добротой, которой обладает одна из десяти нынешних дам, лаской, какой лелеют матери своего третьего ребенка, и той любовью, что познаю лишь я по сей день. Аня всегда называет меня полным именем, потому что знает, что так из ее уст оно мне нравится куда сильнее, нежели сокращение, что использует при общении со мной Людмила. Знакомые часто называют ее Люсей, прекрасно зная о ее чрезвычайно сильном желании влезть куда-нибудь и обсудить впоследствии всех и вся. У меня к ней неприятные чувства; Ане я об этом не говорю. Не знаю, что она в ней видит интересного, ведь каждое ее приветствие все равно закончится жалостью к «несчастью» своей молодой подруги – мол, какой груз ответственности лег на ее плечи. Самый чувствительный ребенок замкнулся бы в себе, думая лишь о том, какой же он обуза. Я же с таким нетерпением жду момента, когда кучерявая рыжеволосая девушка захлопнет за собой входную дверь, и с такой внутренней радостью сажусь рядом с Аней, кладу свою темноволосую голову на ее колени, чувствуя теплую женскую ладонь на затылке, и вдоволь наслаждаюсь нашим уединением.
– Максимилиан.. – шепчет Аня, глядя мне в глаза с таким пониманием и усталостью. Она только пришла и сразу кинулась ко мне. Я успел лишь встать с дивана, как ее ладони обхватили мои руки, а сама она упала на колени передо мной. Именно в этот момент я понял, что не смогу дожить до субботы, не попросив ее о времяпровождении со мной. Все дела в сопровождении Ани приобретают другие оттенки: учебой я увлекаюсь еще сильнее, чем обычно, постоянно читаю вслух, пока она готовит или зашивает очередную дырку в моем носке, и много рассказываю ей из изученного мной за всю неделю. – Прости меня.. я так завозилась со всей этой работой. Люся ругалась сильно, но я в то мгновение лишь о тебе думала. – ее рука мягко огладила мою щеку, я поддался, наклоняя голову к ее ласкам.
– Аня, это ты прости меня. Знаю, что ты работаешь для нас обоих, но все равно заставляю переживать за себя. Не будь тогда Людмилы Евгеньевны, идущей с работы, я бы не заставил тебя переживать. – я не спускал глаз с ее лица, читая каждую эмоцию, любую перемену, что может повлечь за собой беспокойство. Шоколадные глаза напротив покрылись блестящей пеленой, но губы расплылись в нежной улыбке. Аня обхватила ладонями мой затылок и прижала к себе, всхлипывая мне в ухо. Я лишь в ответ обнял ее, слушая, как она шмыгает носом и старается успокоиться.
Плачет она со мной от усталости, а после уже и от того, что я понимаю ее труды и не хочу беспокоить. Кому еще она сможет показать свою уязвимость, кому она выплачет, как не мне? А Людмиле Евгеньевне хочется иной раз достать Аню моими якобы неразумными прогулками. Чего она вечно панику наводит? Одного мне не понять: что ей до меня, когда ее наилюбимейшему братцу в очередной раз, перепрыгивавшему через канавы, угораздило напороться а стеклянные осколки, разодрав себе все колени в кровь. Еще прекраснее картина предстает, когда она пытается не накричать на него в присутствии нас. Нянька, да и сестрица из нее так себе. Наверно, кроме Ани душа моя больше не примет никого. Знаю, ни к чему хорошему не приведет моя привязанность, напротив, заставит в одночасье лишиться радости всей жизни. Однако родители таковой ценности не имели, отчего же мне может быть и ясно, но для Ани это все еще остается загадкой.
– Думаю, что в эту пятницу я возьму выходной. Георгий Андреевич поймет, тем более он всегда застает меня, еще работающей, перед тем как уйти домой. – негромко начала рассуждать Аня. Я проводил взглядом удаляющуюся в спальню женскую спину, а после обратил внимание на сумки, оставленные у входной двери. – Кстати.. – едва слышно продолжала Аня где-то в глубине комнаты. Я не дергался и пытался услышать каждое ее слово. – Ты же никогда не был против домашних животных..? – она вышла из комнаты и направилась к своим сумкам. Я не понял, к чему это было сказано, поэтому последовал следом. Если ей так хочется успокоить внутреннюю бурю и прийти к решению больше не изводить себя, то я даже готов нянчиться с этой животинкой. Аня отнесла пакеты, и в том числе рабочие бумаги, в кухню, я лишь следил за ней, пытаясь увидеть подвох в ее сегодняшнем странном поведении. Вдруг в темноте, за тумбой, я увидел что-то маленькое и шевелящееся.
– Аня.. – едва слышно прошептал я. В тот момент меня охватил и страх, и понимание. Ну как можно было уйти от прямого намека? Или все-таки народная молва о мужской недогадливости существует? Когда об этом твердит каждая третья замужняя барышня, что с таким трудом смогла намеками выпросить у мужа то самое приморское украшение, то и гадать не надо. Сам невольно вверяешься этому говору. Котенок был разношерстный, но в нем больше преобладали темные оттенки, хотя брюхо словно в белилах окрашено. Даже сквозь вечерний мрак можно было увидеть этот светящийся пушистый комок. Когда я взял это прекрасное трясущееся создание, на глазах Ани вновь появилась эта усталая и в одно мгновение радостная волна слез. Сколько бы я ни думал, а помочь ей мне удается лишь, не принося жалоб от Людмилы Евгеньевны.
Это двадцать девятая записка за все мое время проживания в ее квартире. И ни одну записку Аня не видела, какие-то затерялись на дне сундучка, подаренного мне ей же. Она не стремится слепить из меня прилежного сынишку, не потакает соседским упрекам по поводу моей распущенности в плане посещения каких-либо мест. Ей важно лишь то, что я должен выбирать из них максимально безопасные и желательно те, в которые она без труда прибежит на неотложенный случай. Таких не было, кстати, по крайней мере потому, что Людмила Евгеньевна глаз с меня не спускает, стоит только попасться. С одной стороны, и хорошо, а с другой, я уж очень сомневаюсь в том, что заставил бы ее переживать.
Войдите, чтобы оставить комментарий