Моей бабушке, Евдокии Федоровне посвящается.
Евдокия Федоровна родилась в 1925 году. На момент событий, описываемых в тексте, ей было 15 лет. В тексте частично сохранена ее стилистика.
Шел 1941 год…
В октябре в деревню пришли немцы. Отглаженные, начищенные, в аккуратных новых шинелях и сапогах. Это пока еще не те немцы, которые уже в ноябре растащат из сундуков холсты и шали, спасаясь от холода. Будут заворачиваться в них, становясь похожими на толстых базарных баб, которые сидят на своих кастрюлях со снедью. Пока начищенные, пока вежливые. Пока только зачитывают приказы, не пугая расстрелами за малейшую провинность.
Были приказы:
– Сообщить все, что касалось пребывания партизан в деревне.
– Сдать всю домашнюю птицу.
– Снабжать офицеров и солдат провизией и всем необходимым по первому требованию.
Список был длинным, но что-то уже затерялось с годами в памяти.
В каждом доме слышали эти: «Матка! Масло? Яйко? Мьёд?»
Ни масла, ни яйка у нас не было. Сами жили так, что пухли с голода. А вот мед у нас был. Точнее, имелся улей, который перед приходом немцев, мы спрятали с матерью в сарае, хорошо навалив на него соломы. Лошади у нас тоже не было, сарай пустовал. И все бы обошлось, но офицер решил поставить лошадь в наш сарай.
На следующий день он поманил меня пальцем и повел туда. Я поняла, в чем дело. Шла на ватных ногах. В деревне уже говорили, что немцы расстреливают… расстреливают деревенских просто так, а не только за невыполнение приказа.
1.
Лошадь стояла почти над ульем, который мы так «надежно» спрятали. Я не могла пошевелить губами; все, что знала по-немецки – забылось вмиг. Стояла и ждала пока офицер снимет автомат и пристрелит. Но он перевязал лошадь в другой угол, закидал улей погуще и вывел меня наружу, ничего не сказав.
2.
На окраине нашей слободы стоял мотоцикл, брошенный нашими при отступлении. И наш дом был с краю… Каждая новая группа немцев, приходивших в деревню, шла к нам с вопросом: «Пан партизан?!» Мы с матерью на все лады пытались сказать, что нет у нас партизан в деревне, и в нашей избе их нет. Но обыск повторялся почти каждый день. Каждый день мы готовились к расстрелу.
Однажды, после очередного обыска, к нам зашел тот офицер и знаком показал, чтобы я шла за ним. Пришли к мотоциклу. Немец навалился на агрегат всем телом, подтолкнул его к оврагу и спихнул туда. Отряхнул руки и улыбнулся, давая понять, что нас больше не побеспокоят по этому поводу, нечего бояться.
3.
Бояться было чего… Вскоре наш старый знакомый в третий раз пришел к нам. Уже по привычке мы с матерью пошли за ним. Идем и трясемся, а сами не знаем в чем дело. Заходим в сарай и видим – лошадь разворошила другой угол, где мы когда-то спрятали холст. Спрятали и забыли. И вот – пожалуйста! Что теперь нам будет за этот «секрет»?!!
Офицер отодвинул нас с матерью в сторону, взял узел с холстом, размахнулся… и так запульнул его вверх, что тот остался лежать между крышей и переметом.
Мы ожили. Бросились наперебой благодарить. Немец только улыбнулся и махнул рукой, мол, дело-то житейское.
Вскоре немцы ушли из деревни. Началось наступление. Столько лет прошло… Когда вспоминаем о войне, всегда вспоминаю этого молодого офицера, который знал три наших «секрета». А значит, подарил три жизни. Говорю: «Если ты жив – дай тебе бог здоровья; если умер – покойся с миром».
Войдите, чтобы оставить комментарий