Шип Бьёрнссон сидел в своей хижине, грубой и пропахшей дымом, что исходил от центрального очага. Недавний набег прошел успешно, и предчувствие отдыха – вина и девок – гуляло в крови. Но сегодня его покой нарушила не песня барда и не звон рогов. В воздухе зависло странное ощущение, будто сам мир затаил дыхание. Его старые кости, привыкшие к боли и холоду, вдруг почувствовали что-то иное. Это был не страх, а скорее безошибочное знание приближающегося конца. Дверь, сделанная из толстых досок, медленно, без скрипа, распахнулась. На пороге стояла она.
— Как жизнь, викинг? — прошелестел голос, словно осенние листья, слетевшие с обрыва. Она стояла в дверном проеме, невидимая, но ощутимая, как предчувствие неизбежного.
Шип Бьёрнссон, чье имя грохотало эхом по залам Вальгаллы, отхлебнул из массивного рога, украшенного резными рунами. — Тебе какое дело, Смерть? Моя жизнь — это симфония стали, криков победы и поражения, и звона золота. Много золота. Оно пропахло кровью, потом воинов и раскаленным железом. Потратил его на то, что не могло ждать: на вино, что горячило кровь, на мед, что туманил разум, на женщин, что дарили забвение. На что еще, спрашиваешь? Я сам себе был ладья, что несла меня сквозь шторма, кузница, закаляющая дух, и щит, принимающий удары судьбы.
Он с грохотом бросил рог на грубый дубовый стол, словно вызов брошенный самому времени. — Чего ты ждала? Жалких молитв, истошных всхлипов, или что я излью душу, поведав, как тосковал по отчему дому, чьих черт даже не помню? Или как плакал по чужой жене, чье лицо видел лишь однажды, в мгновение битвы? — Его усмешка была острой, как клинок. — Я жил с мечом в руке, держа огонь в глазах, чтобы освещать путь к славе.
— Неужели? — Смерть произнесла эти слова с покоем, который бывает только у тех, кто видел всё и не боится ничего. От нее веяло прохладой древних веков, ароматом земли после дождя. — И если бы тебе была дарована еще одна жизнь, викинг, ты бы изменил что-нибудь? Может, взял бы в руки плуг, а не топор?
Шип Бьёрнссон разразился хохотом, который потряс стены дома. — Хватит чуши, старуха! Ты пришла, так забирай! — Он вскочил, опрокидывая массивный стул, будто сбрасывая оковы. Его глаза сверкали яростью и непокорностью. — Не играй в свои загадки! Я — воин! Моя жизнь — это я. Мой грех — это я. Моя главная победа — это я. Ничего бы не изменил! Каждый удар, каждый стон, каждый выпитый кубок, каждая ночь, прожитая под звездами или в объятьях, — всё моё. Брал, что хотел, давал что считал нужным.
Он шагнул к ней, его мощная фигура нависла над незримым силуэтом, словно грозовая туча. — Уводи! Но не задавай глупых вопросов. Прожил. Нет ничего, за что я бы просил прощения. Ни у богов, ни у людей, ни у тебя.
Смерть стояла спокойно, неподвижно, как скала, о которую разбивается волна. — Значит, ты ничего бы не изменил?
— Нет! — рявкнул Шип, резко выбросив кулак вперед. Шлепок. Он ударил ее по зубам, которых у нее, конечно, не было. От этого удара ее невидимая голова дернулась. Раздался тихий, едва уловимый смех.
— Я по контракту здесь, как и ты, викинг, — произнесла она. Голос ее по-прежнему шелестел, но теперь в нем слышалось уважение, рожденное в столкновении с несгибаемой волей. Шип Бьёрнссон почувствовал, как силы покидают его, не от слабости, а от окончательности. Тяжелый вздох вырвался из его груди, взгляд потух, словно догоравший уголек.
— Как жизнь, норманн? Окончен твой контракт, пойдем.
Войдите, чтобы оставить комментарий