«ИСПОВЕДЬ ФОТОГРАФА»

Верёвка. Исповедь фотографа

Меня спрашивали потом — уже в суде, уже в камере, уже перед самой газовой камерой — зачем? Всегда этот вопрос. Зачем вы это сделали, мистер Глатман? Как будто я украл у них яблоко или обманул сдачей в магазине. Они хотели услышать что-то внятное. Детство тяжёлое. Маму не любил. Комплексы из-за ушей.

Чушь.

Я родился в Бронксе, в 1927-м. Отец держал магазин, мать заботилась обо мне. Обычная еврейская семья, переехали в Денвер, потом обратно, потом снова в Денвер. Я был тихим мальчиком. Соседи говорили — застенчивый, прилежный. Одноклассники дразнили — Ласка, Бурундук из-за этих проклятых ушей и зубов . Но дело не в зубах.

Дело в верёвке.

Я помню этот момент. Мне было года четыре, может, пять. Я нашёл шнурок. Обычный бельевой шнурок. И сам не знаю, зачем, привязал его… ну, вы знаете, куда. Другой конец засунул в ящик комода и стал медленно отклоняться назад. Натяжение. Эта упругость. Боль, переходящая в что-то другое. Тогда я ещё не понимал, что это. Но тело запомнило .

В одиннадцать я уже подвешивал себя на балке в подвале. Верёвка на шее, перекинута через трубу, другой конец в руке. И ты дёргаешь. Натягиваешь. Ослабляешь. Чёртово мальчишество, сказал наш семейный доктор. Перерастёт. Мать успокоилась . Дура. Она не понимала, что верёвка — это не игра. Это правда. Единственная правда, которую я вообще чувствовал в этом мире.

Без верёвки я был ничто. Щуплый лопоухий парень, которого девушки не замечали. С верёвкой я становился… ну, скажем так, я становился тем, кто держит нить. Буквально.

В восемнадцать меня впервые поймали. Я залезал в дома, связывал женщин, трогал их. Просто трогал. До оргазма доходил, когда они начинали дёргаться и мычать в кляп. Это было лучше, чем подвешивание. Потому что они были живыми. Они боялись. Этот страх — он передавался через верёвку. Вибрация. Тепло. Потом мать внесла залог, и меня выпустили .

Синг-Синг. Пять-десять лет. Психиатры сказали — психопатическая личность, шизоидный тип, сексуально извращённые импульсы . Красивые слова. Они думали, что если записать это в карточку, то проблема решится. Я вышел через три года. Держался. Почти шесть лет держался. Работал, проверялся у офицера.

А потом я переехал в Лос-Анджелес.

Лос-Анджелес — город лжи. Все здесь кого-то изображают. Официантки изображают актрис, актёры изображают кинозвёзд, проститутки изображают моделей. И все хотят, чтобы их снимали. Это было так просто, что даже смешно. Я покупал детективные журналы — там на обложках всегда была связанная девушка с перепуганным лицом. Им платили за это деньги. Им платили за то, чтобы они изображали страх.

Я подумал: а почему я должен платить за игру?

Первую звали Джудит. Джуди. Джуди Далл. Девятнадцать лет. Младенческое лицо, большие глаза. Я сказал, что работаю на журнал, что нужны фото для обложки. Она поверила. Они все верили. У меня было лицо — невинное, дурацкое, безопасное. Мои уши, мои очки, мои торчащие зубы — лучшее алиби, которое можно купить за деньги .

Она пришла ко мне в квартиру. Я объяснил: нужно, чтобы вы выглядели испуганной. Как будто вас сейчас убьют. Она кивнула — профессионально, серьёзно. Я связал ей руки. Заткнул рот тряпкой. Она села в кресло и сделала лицо. Скосила глаза, нахмурилась, надула губки. Мило. Фальшиво до тошноты.

Я щёлкал затвором и чувствовал, как во мне закипает злость. Она играет. Она не понимает. Для неё это — работа. Для неё верёвка — просто реквизит. А для меня… Для меня верёвка — это всё.

Я отложил камеру. Достал пистолет. Настоящий.

И вот тут началось кино.

Я не буду описывать, что я с ней делал. Это неважно. Важно другое — момент, когда она перестала играть. Когда в её глазах погасла эта профессиональная пустота и зажглось что-то настоящее. Понимание. Ужас. И когда я снова взял камеру и стал её снимать — уже по-настоящему связанную, уже без кляпа, потому что кляп ей больше не требовался, она кричала вполне натурально — вот тогда я впервые почувствовал… покой.

Я был честен. Она была честна. Всё лишнее сгорело. Осталась только правда: верёвка, плоть и свет, падающий на плёнку.

Потом я отвёз её в пустыню. Там тихо. Там никто не мешает. Я задушил её той самой верёвкой — той, что висела у меня на поясе всегда, с детства. Старая подруга. Сделал ещё несколько кадров. Тело на песке выглядело… завершённым. Как хорошая фотография. Композиция, свет, тени.

Я присыпал её мусором и уехал .

Вы думаете, я зверь? Нет. Звери не планируют. А я планировал. Тщательно.

Ширли Энн Бриджфорд я нашёл через газету. Брачное агентство для одиноких сердец. Тридцать лет, разведена, хочет любви. Я представился Джорджем Уильямсом, водопроводчиком. Смешно, да? Она согласилась на свидание. Мы поехали за город. Там, в машине, я сделал с ней то же, что и с Джудит. Только фотографий было больше. Я просил её улыбаться, потом плакать, потом молиться. Она слушалась. Они всегда слушались, когда видели пистолет .

Рут Меркадо — та сама пришла ко мне. Дала объявление в газету: “Ищу работу моделью”. Я пришёл к ней домой, посмотрел портфолио, пообещал съёмку. А ночью вернулся. Влез в окно. Она даже не удивилась — подумала, наверное, что фотограф такой сумасшедший, что не может ждать до утра. Я её разочаровал .

Знаете, что объединяло всех троих? Они хотели быть кем-то другим. Джудит хотела быть на обложке. Ширли хотела быть любимой. Рут хотела быть знаменитой. Они смотрели в будущее, в мечту, и не видели настоящего. А я — я видел. Я видел их такими, какие они есть. Кусок мяса, который через минуту будет дёргаться на верёвке. И это было честно. Честнее, чем все их мечты.

Но была одна… Четвёртая. Я не знаю, как её звали. Полиция потом назвала её Джейн Доу из Боулдера. Я встретил её ещё до Лос-Анджелеса, в пятьдесят четвётом. Она была другой. Она не хотела быть моделью. Она просто шла по трассе, голосовала. Я подобрал её. Мы говорили. Обычные вещи — откуда, куда, зачем. И вдруг я понял, что не хочу её убивать .

Это было странное чувство. Как будто внутри что-то щёлкнуло и сломалось. Я думал: а может, оставить? Может, с ней всё будет по-другому? Мы поехали в пустыню, я сделал кучу фотографий. Она смеялась, дурачилась, позировала. А потом наступил вечер, и я понял: нет. Ничего не будет по-другому. Потому что я — это я. А она — это она. И между нами всегда будет только верёвка.

Я задушил её. Аккуратно, почти нежно. И положил сверху веток. Когда я уезжал, мне было… грустно? Нет. Скорее, досадно. Как будто испортил хорошую плёнку. Пересветил.

Самое смешное — меня поймала женщина.

Лоррейн Виджил. Двадцать восемь лет, модель. Я предложил ей съёмку, мы сели в машину, и вдруг она поняла, что мы едем не туда. Не в студию, а за город. Она занервничала. Я достал пистолет, чтобы успокоить, а она… она бросилась на меня. Представляете? Маленькая, щуплая, а бросилась. Вырвала пистолет. Мы вывалились из машины на обочину, и тут, как в дешёвом детективе, мимо проезжал полицейский .

Я даже не расстроился. Честно. Когда меня везли в участок, я думал: ну вот и всё. Круг замкнулся. Верёвка, которая меня душила в детстве, наконец затянулась намертво.

У меня на квартире нашли ящик с инструментами. Там лежали фотографии. Мои лучшие работы. Связанные, испуганные, мёртвые. Я сам отдал их полиции. Повёл их и показал — вот здесь Джудит, вот здесь Ширли, вот здесь Рут. Судья потом сказал, что это “отвратительно”. Легко говорить, когда смотришь со стороны.

Меня судили три дня. Три дня — за всю жизнь. Три дня — за три смерти. Адвокат пытался спасти, говорил о помешательстве. Но я не хотел, чтобы меня спасали. Я написал в апелляционный совет: “Я хочу только умереть” . И это была правда. Единственная правда, которую я сказал в суде.

Потому что там, в камере смертников, я наконец понял. Всю жизнь я искал момент истины — когда страх настоящий, когда боль настоящая, когда смерть настоящая. Я думал, что ловлю этот момент объективом. Но объектив — это стекло. Это ложь. Настоящий момент — это когда верёвка на твоей собственной шее. Когда ты сам дёргаешься и хрипишь. И никто не щёлкает затвором.

В Сан-Квентине есть зелёная комната. Так они называют газовую камеру. 18 сентября 1959 года меня привели туда. Привязали к креслу. Ремни. Запах. Я смотрел на стены и думал: вот она, последняя съёмка. Только теперь я — модель. Только теперь я — в кадре.

Цианид ударил в лёгкие, и я задергался. Ремни держали крепко. Хорошие ремни. Надёжные. Как верёвка.

А потом я ушёл в темноту и забвение.

Окончательно.

Харви Мюррей Глатман был казнён 18 сентября 1959 года. Ему был 31 год. Его последними словами были: «Всё правильно. Я знал, что так и будет» .

Астрахань, Россия 🇷🇺 2005 г.

( переработка ♻️ 2025 г. )

Фёдор Ром…