«Лиминальность»

ЧАСТЬ I. КОГДА МОЛЧИТ СЕВЕР

Глава 1. Время собирать камни

Дождь в Лос-Анджелесе — это всегда апокалипсис. Город ангелов не приспособлен к воде, льющейся с небес. Он трескается, плывёт, захлёбывается в пробках и панике, словно дешёвая актриса, забывшая текст роли прямо на сцене. Именно такой дождь барабанил по брезентовому тенту над моей головой, пока я смотрела на океан и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь превратилась в дешёвый нуарный триллер.

Соль на губах. Кровь под ногтями. В кармане чужого плаща — пистолет с пустой обоймой. Где-то в сорока милях отсюда догорал мой дом в Малибу. В прямом смысле — догорал. Я видела столб дыма, поднимающийся над побережьем, пока угоняла эту машину у человека, которого, как мне казалось, я любила. В зеркале заднего вида отражалось лицо, которое я с трудом узнавала: разбитая губа, синяк на скуле, расплывающийся в жёлто-фиолетовый цветок, и глаза — сухие, воспалённые, глаза человека, который перестал бояться потому, что перешёл на ту сторону страха, где уже ничего не имеет значения.

Вот как это выглядит, Эверли, — подумала я, слизывая кровь с губы. Полный и окончательный пиздец. Финальный акт. Занавес.

Меня зовут Эверли Кросс. Двадцать три года. Шесть месяцев назад я была наследницей промышленной империи, владелицей пентхауса в Чикаго и женщиной, которая меняла мужчин как перчатки, потому что ни один из них не задерживался в моей жизни дольше, чем требовалось для удовлетворения базового физиологического интереса. Теперь я — беглянка без документов, подозреваемая в трёх убийствах, держательница информации, способной обрушить одну из крупнейших финансовых пирамид Восточного побережья, и дичь в охоте, объявленной людьми, чьи лица никогда не появятся в новостях.

Справа от меня, на пассажирском сиденье старого «Форда Мустанг» 1969 года, лежал пакет из супермаркета «Ralph’s». В нём — три вещи: флешка с зашифрованными данными со счетов моего покойного отца; окровавленная пуля, которую хирург из подпольной клиники вытащил из моего плеча двенадцать часов назад; и поляроидный снимок, сделанный три месяца назад. На снимке мы вдвоём — я и Ноа Картер — стоим на пирсе яхт-клуба, держим бокалы с шампанским и улыбаемся. Его левая рука покоится на моей талии. Моя правая — на его плече. Мы выглядим как люди, которые любят друг друга. Или как люди, которые профессионально лгут в объектив. Сейчас я даже не могла вспомнить, куда именно делась грань между этими двумя состояниями.

Рядом со снимком лежал пейджер. Древний, чёрный «Motorola», купленный с рук на блошином рынке в Сан-Педро. Экран разбит, но он всё ещё работал. Он ждал сообщения. Сообщения от человека, которому я не доверяла, но чей запах до сих пор жил на моей коже. Сандал, кожа и металл. Агент Калеб Стоун. Федеральное бюро расследований. Отдел поведенческого анализа. Мой любовник, мой куратор, мой самый страшный кошмар и — по странной иронии — единственная причина, по которой я всё ещё дышала.

Я провела пальцем по краю поляроида. Бумага была глянцевой, скользкой. Ноа смотрел с неё широко распахнутыми серыми глазами — глазами человека, который всегда знал чуть больше, чем говорил.

«Если ты это слушаешь, значит, я на глубине шести футов, а ты всё ещё жива. Что само по себе — статистическая аномалия…»

Этот голос. Голос с магнитной ленты, найденной в кофемашине моего лофта в Чикаго четыре месяца, две недели и три дня назад. Голос, запустивший цепную реакцию, которая сейчас привела меня сюда — на обочину Тихоокеанского шоссе, в украденной машине, с пустым пистолетом и мёртвым взглядом.

Тогда, четыре месяца назад, я думала, что достигла дна. Я стояла босая на бетонном полу своего чикагского лофта, смотрела, как ночной город гасит неоновые огни, и слушала посмертный монолог человека, которого считала своим другом. Это казалось точкой невозврата. Дно. Каменное, непробиваемое дно.

Сейчас я понимаю: то была всего лишь первая ступень. Лифт падал гораздо глубже. Шахта уходила в самые недра ада.

Пейджер запищал.

Короткий, противный звук, похожий на крик новорождённого электронного монстра. Я схватила его быстрее, чем осознала движение. Экран мигнул зелёным:

COOPER’S DINER. 4PM. DON’T BE LATE. – C.S.

Калеб Стоун. Сокращение — первые буквы имени и фамилии. Он обожал старомодную технику, потому что считал, что цифровой след убивает быстрее пули. Он учил меня заметать хвосты, шифровать сообщения, использовать одноразовые телефоны и не оставлять в интернете даже тени своего присутствия. Он учил меня быть призраком. И у него неплохо получалось, учитывая тот факт, что сама я по-прежнему качалась на грани между желанием выжить и желанием приставить ствол к виску и покончить со всем этим дерьмом раз и навсегда.

Четыре часа дня. У меня оставалось три с половиной часа. Купер-Дайнер находился в Санта-Монике, это примерно сорок минут езды по текущему трафику. Я заглушила двигатель, чтобы не тратить бензин. Каждая капля топлива, каждая двадцатидолларовая купюра, каждый глоток воды — всё теперь имело значение. Забавно, да? Наследница состояния, оцениваемого в миллиард двести миллионов долларов, считает бензин по каплям. Потому что все счета заморожены, активы арестованы, а корпоративные юристы семьи Кросс сейчас активно помогают ФБР строить против меня дело. Моя собственная кровь. Моя собственная фамилия. Мои собственные адвокаты.

Дождь усилился. Капли барабанили по крыше «Мустанга» — ритмично, почти гипнотически. Я прикрыла глаза на мгновение. Всего на мгновение. Но сознание тут же выбросило меня обратно — в прошлое. В тот самый вторник. В тот лофт. В ту постель с Калебом Стоуном, который тогда ещё был Итаном Марчем, арт-дилером с внешностью греческого бога и повадками хищника.

Она накрыла меня так же внезапно, как накрывает волна, когда ты стоишь спиной к океану. Вспышка. Вкус его губ на моей шее. Запах сандала и разогретой мужской кожи. Холод панорамного стекла под моими лопатками и огонь его тела спереди. Контраст, от которого хотелось кричать. Его хрипловатый шёпот:

— Ты даже не представляешь, во что вляпалась, Эверли.

Я думала, это грязные разговоры. Господи, какая же я была идиотка.

Эта ночь была не сексом. Это была вербовка. Мягкая, чувственная, убийственно эффективная вербовка.

Я распахнула глаза. Дождь. Машина. Океан. Реальность вернулась тупой болью в зашитом плече. Хирург сказал, пуля прошла навылет. Сказал — повезло. Повезло. Смешно. Когда в тебя стреляет человек, которому ты доверяла настолько, что дала ключи от дома, — это не имеет никакого отношения к везению. Это называется «системная ошибка в оценке людей». И я совершала эту ошибку с завидной регулярностью.

Человека звали Алекс Уинтерс. И нет, он не был моим парнем. Он был аналитиком из бухгалтерской фирмы, которая обслуживала трасты семьи Кросс. Тихий, незаметный Алекс с вечно вспотевшими ладонями и манерами человека, которому всю жизнь недодавали любви. Мы встретились на корпоративной вечеринке. Он был не в моём вкусе. Вообще не в моём. Но я как раз вышла из трёхмесячного безумия под названием «роман с Калебом Стоуном», и мне хотелось чего-то безопасного. Предсказуемого. Скучного.

Алекс казался именно таким. Он носил свитера с V-образным вырезом, пил белое вино и краснел, когда я говорила слово «трахнуть». За три месяца наших «отношений» — если это можно назвать отношениями — он ни разу не повысил голос, не проявил настойчивость и не дал повода усомниться в его лояльности. Я держала его при себе как живую икону нормальности. Я даже не подозревала, что каждую ночь, пока я спала в его объятиях, он фотографировал документы из моего сейфа и отправлял их человеку, который убил моего отца шестнадцать лет назад.

Двенадцать часов назад Алекс выстрелил в меня из пистолета, который я сама ему подарила на день рождения. «Глок-19». Регистрация на моё имя. Ирония сдохла в углу, захлебнувшись собственной желчью. Мы стояли в гостиной моего дома в Малибу. Он плакал. Плакал и целился. Руки тряслись, губы дрожали, по щекам текли самые настоящие, искренние слёзы.

— Ты не должна была лезть в это, Эверли. Просто не должна была. Ты бы осталась жива. Мы бы уехали. Я бы позаботился о тебе.

— Ты сливал мои счета людям, которые убили моего отца, Алекс. Ты трахал меня и докладывал им, как я дышу. Какая уж тут забота.

— Они сказали — если я не сделаю этого, они убьют мою сестру. У меня не было выбора!

Он выстрелил. Я дёрнулась в сторону за долю секунды до хлопка, потому что Калеб Стоун потратил месяц своей жизни на то, чтобы вбить в мои рефлексы алгоритм ухода с линии огня. Пуля вошла в плечо, а не в сердце. Я упала. Он подумал, что я мертва. Он подошёл ближе, всё ещё рыдая, всё ещё извиняясь. И тогда я ударила его ножом для колки льда из бара. В бедро. В артерию. Удар был слепой, отчаянный, не профессиональный. Но артерия есть артерия. Кровь хлынула так, будто кто-то открыл кран. Он упал лицом в стеклянный журнальный столик. Столик разбился. Я слышала, как осколки входят в его лицо — влажный, чавкающий звук, который теперь не забуду никогда.

Я оставила его там. Истекающего кровью в доме, который уже занимался огнём. Дом подожгли люди, приехавшие через семь минут после выстрела. Они думали, что я внутри. Я выбралась через подвал, через винный погреб, о существовании которого не знал никто, кроме архитектора и моего отца. Архитектор умер три года назад от сердечного приступа. Отец — ещё раньше. Подвал был моей личной страховкой. Страховкой, которую я заложила в возрасте восемнадцати лет, перестраивая дом после смерти деда. Паранойя, говорили психиатры. Клиническая паранойя, вызванная детской травмой. Паранойя спасла мне жизнь.

Дождь начал стихать. Я посмотрела на часы на приборной панели — 12:47. Пора выдвигаться. Купер-Дайнер. Встреча с человеком, который четыре месяца назад предал моё доверие, использовал моё тело и спас мою шкуру. Всё одновременно. Калеб Стоун — уравнение, которое я не могла решить. Он был агентом ФБР под прикрытием, посланным следить за мной. Он выполнял свою работу. Но в какой-то момент работа перестала быть просто работой. Я знала это не потому, что он говорил мне слова любви. Он их не говорил. Он вообще был скуп на слова. Я знала это потому, что, когда настал момент выбирать между протоколом и мной, он выбрал меня. Это не означало, что я ему доверяла. Это означало лишь то, что у меня не осталось никого другого.

Я завела двигатель. «Мустанг» ожил с низким, рокочущим звуком. Настоящий американский V8. Я нашла его на подземной парковке больницы Святой Моники, куда меня привёз Калеб после того, как всё пошло прахом. Ключи были в замке зажигания. Документы на имя какого-то Чарльза Бронсона лежали в бардачке. Чарльз Бронсон. Серьёзно? Иногда я думала, что у агентов ФБР начисто отсутствует чувство юмора. Или наоборот — присутствует в извращённой форме.

Дорога до Санта-Моники заняла пятьдесят две минуты. Я намеренно петляла, съезжала с шоссе, делала бессмысленные крюки. Стандартный протокол проверки хвоста. Калеб говорил, что я делаю это интуитивно, как человек, всю жизнь живший на осадном положении. Он был прав. Мой отец погиб в взорванном лимузине, когда мне было семь. Мой дед, заменивший мне родителей, умер от инсульта, который, как теперь выяснилось, был никаким не инсультом, а отравлением тяжёлыми металлами, накапливавшимися в организме месяцами. Моя мать… Мать просто ушла, когда мне было три, оставив записку на кухонном столе: «Я не создана для этого». С тех пор о ней никто не слышал. Детектив, нанятый дедом, доложил, что она покинула страну, используя поддельный паспорт. Дед сказал: «Вычеркни её из памяти. Она мертва для нас». Я вычеркнула. Мне было три. Я до сих пор не знала, как она выглядит вживую.

Купер-Дайнер стоял на пересечении Бродвея и Пятой — классическая американская забегаловка из тех, что снимают в фильмах про частных детективов. Красные виниловые сиденья, хромированные стойки, неоновая вывеска с отбитым краем и запах жареного бекона, въевшийся в стены, кажется, с момента основания. Я припарковалась за квартал, достала из бардачка бейсболку «Dodgers» и нацепила на голову, пряча лицо под козырьком. На мне были джинсы, взятые в секонд-хенде, свитер грубой вязки и тот самый чужой плащ, в котором я сбежала из горящего дома. Плащ пах дымом. Интересно, он отстирывается, запах убийства?

Внутри забегаловки было почти пусто. Два дальнобойщика спорили о бейсболе у стойки. Пожилая пара пила кофе у окна. Калеб сидел в самой дальней кабинке, спиной к стене, лицом ко входу — классическая позиция для человека, который ожидает нападения в любой момент. Он не изменился за те три недели, что мы не виделись. Те же темно-русые волосы, стянутые в небрежный пучок на затылке. Тот же профиль, выточенный грубым резцом. Те же глаза цвета выдохшегося виски, которые сканировали пространство даже тогда, когда казалось, что он полностью расслаблен.

Я села напротив, не снимая бейсболки.

— Ты опоздала на четыре минуты, — сказал он вместо приветствия.

— Проверяла хвост.

— Нашла?

— Нет. Но это ничего не значит. Они стали лучше.

— Они всегда становятся лучше, — он подвинул ко мне пластиковое меню, заламинированное до состояния бронебойного щита. — Закажи что-нибудь. Ты не ела минимум сутки.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя, Эверли. И потому что в твоём взгляде сейчас столько же жизни, сколько в глазах дохлой рыбы.

Я не ответила. Просто взяла меню и сделала вид, что изучаю его. Строчки расплывались. Буквы плясали. Я понимала, что сижу напротив человека, который четыре месяца назад трахал меня и параллельно писал рапорты своему начальству. Я понимала, что он врал мне с первой секунды знакомства. Я понимала, что он — часть механизма, который разрушил мою жизнь. Но уничтожающая правда заключалась в том, что, когда я вошла сюда и увидела его лицо, моё сердце ёкнуло. Ёбнутое сердце, которое отказывалось учиться на ошибках.

— Ты убила Алекса Уинтерса, — произнёс Калеб ровным голосом, лишённым эмоций.

— Он выстрелил в меня первым.

— Я знаю. Я был на связи с датчиком движения в твоём доме. Я слышал выстрел. Я слышал, как ты его ударила.

— И ты не пришёл.

— Я был в пятнадцати милях от тебя. К тому моменту, как я добрался, дом уже горел. Я думал, ты внутри.

В его голосе что-то дрогнуло. Одна нота, почти неуловимая. Он прочистил горло.

— Труп Уинтерса не найден. Пожарные не обнаружили тело среди обломков. Это значит, либо он выполз сам, либо его вытащили. В любом случае, он жив. И он — ключевой свидетель против тебя. Его показания свяжут тебя с убийством Ноа Картера, с финансовыми махинациями, с отмыванием денег через твой трастовый фонд. Картина маслом: богатая стерва, решившая, что ей всё позволено.

Я молчала. Подошла официантка — женщина лет пятидесяти с лицом, которое видело всё и всех. Я заказала чёрный кофе и тост. Калеб заказал яичницу и бекон. Он всегда ел, когда был в стрессе. Его метаболизм сжигал калории как доменная печь. Я помнила это по тем неделям, что мы провели вместе в бегах после моего побега из Чикаго.

— Что на флешке? — спросил он, когда официантка отошла.

— Там всё, — я положила пакет из «Ralph’s» на стол между нами. — Счета, транзакции, имена. Доказательства того, что мой отец не был террористом, за которого его выдают. Доказательства того, что «Кросс Индастриз» была использована как ширма для отмывания денег картеля «Нуэво Соль». Доказательства того, что человек, который сейчас сидит в совете директоров и подписывает ордера на мой арест, — тот самый, кто заказал убийство моего отца шестнадцать лет назад.

— Ты уверена?

— Ноа Картер собирал это дерьмо годами. Он вёл двойную игру. Он внедрился в «Кросс Индастриз» по заданию какого-то правительственного агентства, ещё до того, как мы начали совместный бизнес. Он хотел выйти на заказчиков убийства моего отца. Он подобрался слишком близко. И его убрали.

Калеб помолчал. Официантка принесла кофе. Я вдохнула горький аромат и вспомнила тот самый диктофон из кофемашины. Запись голоса Ноа. Цианид в бразильской арабике.

— Я слушал плёнку, — сказал Калеб, словно прочитав мои мысли. — Ту, что была в диктофоне. Ноа говорил правду. Не всю, но ту часть, которую ты должна была услышать, — правду. Меня действительно прислали следить за тобой. Ты была подозреваемой номер один в хищении средств из фонда. Но когда я начал копать… Всё оказалось гораздо хуже.

— Хуже для кого?

— Для всех. Для Бюро. Для «Кросс Индастриз». Для правительства. И в первую очередь — для тебя. Ты не просто свидетель, Эверли. Ты — ключ. Твой трастовый фонд — это не просто деньги. Это рычаг, который держит всю финансовую пирамиду. Если ты умрёшь, рычаг исчезнет, и всё рухнет. Если ты останешься жива и расскажешь то, что знаешь, — всё тоже рухнет, но вместе с руинами погибнут конкретные люди. Очень конкретные. Сенаторы. Судьи. Главы федеральных агентств. Ты объявила войну системе, Эверли. И система начала охоту на тебя.

— Ты говоришь это так, будто у меня был выбор!

— Выбор был. Ты могла не лезть в дела Ноа. Ты могла забыть о диктофоне. Ты могла сдаться ФБР, когда я тебе это предлагал.

— И провести остаток жизни в тюрьме за преступления, которых не совершала?

— Остаток жизни был бы у тебя в любом случае. Сейчас я не гарантирую тебе и недели.

Он замолчал, потому что официантка принесла еду. Передо мной поставили тарелку с тостом, перед ним — яичницу с беконом. Я смотрела на его руки, пока он брал нож и вилку. Сильные, с длинными пальцами пианиста. Эти руки знали моё тело так хорошо, что могли нарисовать его по памяти с закрытыми глазами. Эти руки однажды вкололи мне транквилизатор, когда я попыталась сбежать от него в Денвере. Эти руки вытащили меня из огня в мотеле под Солт-Лейк-Сити. Противоречие во плоти.

— У меня есть план, — сказал он, прожевав первый кусок бекона. — Плохой план. Но другого нет.

— Я слушаю.

— Ты сдашься ФБР. Добровольно. Завтра утром. Я организую явку с повинной, которая попадёт во все новости. Ты станешь слишком заметной, чтобы тебя можно было тихо убрать. Арест, суд, адвокаты — вся эта бюрократическая канитель. В процессе мы сольём информацию с твоей флешки в прессу. Избирательно. Дозированно. По одной бомбе в неделю.

— И как долго мне светит?

— От десяти до двадцати пяти лет. Если скостят за сотрудничество — возможно, семь.

Я усмехнулась. Криво. Больно. Я знала, что он не шутит.

— Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму.

— Я предлагаю тебе остаться в живых. Это не одно и то же.

— Для меня — одно и то же.

Он отложил вилку. Его глаза встретились с моими, и впервые за весь разговор в них промелькнуло что-то живое, что-то, не имеющее отношения к протоколу и расследованию.

— Ты даже не представляешь, насколько я не хочу этого плана, — сказал он тихо. — Но я не вижу альтернативы. Если ты продолжишь бегать, тебя убьют в течение недели. Может быть, двух, если повезёт. Их ресурсы безграничны. Мои — нет. Я уже потерял двух информаторов из-за этого дела. Двух. Они были профессионалами. Ты — гражданская, которая держится на чистом адреналине и злости. Рано или поздно адреналин закончится.

— Что-то мне подсказывает, что ты привёз меня сюда не только ради этого разговора, — сказала я.

— Верно, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил на стол. — Это список людей, которые умерли за последние четыре месяца. Все они так или иначе были связаны с твоим делом. Обрати внимание на последнее имя.

Я развернула лист. Список из двенадцати фамилий. В основном незнакомые. Но последняя строка обожгла глаза:

МАРГО КРОСС — найдена мёртвой в своей квартире в Париже. Причина смерти — передозировка барбитуратами. Закрыто как самоубийство.

Я смотрела на имя целую вечность. Марго Кросс. Моя мать. Бросившая меня в три года. Уехавшая с фальшивым паспортом. Живущая всё это время в Париже под чужим именем. Мёртвая. Убитая за день до того, как я сама едва не погибла в Малибу.

— Ты знал? — мой голос прозвучал чужим. Деревянным.

— Я узнал вчера. Она была под защитой французской полиции по программе защиты свидетелей. Её личность раскрыли. Её убрали за двенадцать часов до того, как она должна была дать показания против «Кросс Индастриз».

— Она свидетельствовала против семьи?

— Против одного конкретного члена семьи. Человека, который заказал твоего отца. Который отравил твоего деда. Который сейчас охотится за тобой.

— Кто?

— Я не знаю имени. Она не успела его назвать.

Я смотрела на лист бумаги. Буквы плыли. В горле стоял ком, который я отказывалась проглатывать. Моя мать. Женщина, которую я ненавидела двадцать лет за то, что она бросила меня. Оказывается, она бросила меня, чтобы спасти. Чтобы дать показания. Чтобы выжить и когда-нибудь вернуться.

Она не вернулась. И я поняла совершенно отчётливо: я ничего не знала о своей семье. Ни-че-го. Моя жизнь была декорацией, искусно выстроенной ложью, которая начала рушиться четыре месяца назад с одной маленькой магнитной ленты и теперь погребала под собой всех, кто оказывался рядом.

— Мне жаль, — произнёс Калеб. И это прозвучало на удивление искренне.

— Мне тоже, — я подняла на него взгляд. Сухой. Пустой. — Но это ничего не меняет. Я не сяду в тюрьму, Калеб. Я найду того, кто это сделал. И убью. Собственными руками.

— Тогда ты умрёшь.

— Все умирают. Вопрос в том, как именно.

Он долго смотрел на меня. В забегаловке играло старое кантри из музыкального автомата. Где-то за окном сигналили машины. Лос-Анджелес жил своей жизнью, не подозревая, что в маленьком дайнере на Санта-Монике только что был подписан смертный приговор. Не мне — ему. Человеку без имени, который убил моего отца, деда, мать и пытался убить меня.

— Что ж, — сказал Калеб, поднимаясь из-за стола. — Тогда у меня есть для тебя ещё кое-что.

Он положил на стол ключ-карту от мотеля «Sea Breeze» и маленький конверт из плотной бумаги.

— В мотеле тебя будут ждать через два часа. Номер четырнадцать. В конверте — адрес и время. Там ты встретишься с человеком, который работал с твоей матерью. Он расскажет то, чего не знаю я.

— Почему я должна тебе верить?

— Ты не должна, — он улыбнулся уголком рта. — Но ты веришь. И мы оба знаем почему.

Он наклонился ниже, почти касаясь губами моего уха. Я вдохнула запах сандала, кожи и металла — и на долю секунды перенеслась обратно в ту ночь в Чикаго.

— Потому что сейчас я — единственное, что стоит между тобой и людьми, которые убили твою мать. И я не позволю им добраться до тебя, Эверли. Даже ценой карьеры. Даже ценой жизни.

Он выпрямился, бросил на стол двадцатидолларовую купюру и вышел из забегаловки. Дверной колокольчик звякнул и затих.

Я осталась сидеть одна, сжимая в руке конверт. Внутри что-то лежало. Маленькое, твёрдое.

Я открыла.

Внутри была вторая половина разорванного поляроидного снимка. Та самая, где была только мама — Марго Кросс. Молодая, смеющаяся, с ребёнком на руках. Со мной. Эту половину я никогда раньше не видела. Её хранил кто-то другой. Кто-то, кто знал мою мать. Кто-то, кто ждал меня через два часа в мотеле «Sea Breeze».

На обороте было написано от руки, острым, летящим почерком:

«Ты похожа на неё больше, чем думаешь. Жду. Не опаздывай».

Дождь за окном кончился. Солнце начинало пробиваться сквозь тучи. Я спрятала конверт во внутренний карман плаща и поднялась. На столе остался недопитый кофе. Такой же горький, как моя жизнь. Такой же крепкий, как моя воля. Такой же холодный, как сердце, которое я собиралась вырвать из груди человека, уничтожившего мою семью.

Глава 2. Точка покоя

Шесть месяцев назад.

Шесть месяцев назад я ещё верила, что моя жизнь — это череда случайностей, которые я контролирую с грацией опытного дирижёра. Я просыпалась в своём лофте на тридцать втором этаже, смотрела, как солнце выползает из-за озера Мичиган, окрашивая воду в цвет расплавленного золота, и думала: «Эверли Кросс, у тебя всё под контролем». Это была ложь, которую я скармливала себе каждое утро вместе с первой чашкой бразильской арабики. Но ложь была уютной, обжитой, как любимый кашемировый свитер. Я завернулась в неё и не собиралась снимать.

Был конец сентября. Чикаго дышал осенью — той особенной, пряной, с запахом преющих листьев и речной воды, которая в этом городе никогда не пахнет морем, сколько ни добавляй в неё романтики. Я возвращалась с пробежки вдоль Лейк-Шор-Драйв, когда заметила первую странность дня. У двери моего лофта стоял конверт из плотной крафтовой бумаги. Без марок. Без обратного адреса. Только моё имя, выведенное чёрным маркером — печатными буквами, ровными, как у архитектора.

Я помню, как покрутила его в пальцах, всё ещё влажных после душа в спортзале. Помню запах бумаги — сухой, чуть кисловатый, как старые книги в библиотеке моего деда. Помню, как подумала: «Очередная повестка? Счета?» Но интуиция — та самая, которую позже Калеб Стоун назовёт моим «животным радаром» — уже тогда сжалась в тугой комок где-то под диафрагмой.

Внутри был один-единственный лист. Ни подписи. Ни даты.

«Ноа Картер ворует у тебя деньги. Проверь счета фонда за последние три квартала. Начни с офшорных транзакций на Каймановых островах. То, что ты найдёшь, тебе не понравится. Но ты должна знать. Потому что он знает о тебе то, чего ты сама о себе не знаешь».

Я перечитала трижды. Бумага была обычной — такую можно купить в любом канцелярском магазине. Маркер — стандартный «Sharpie». Ни отпечатков, которые можно снять в домашних условиях. Ни намёка на личность отправителя. Анонимное предупреждение, которое в любом дешёвом триллере стало бы началом цепочки событий, ведущих к трупу.

В реальной жизни я просто позвонила своему аудитору.

Генри Ватанабэ работал на семью Кросс двадцать три года. Он носил подтяжки, курил трубку, от которой пахло вишней, и имел привычку говорить «угу» в середине чужих фраз. Он был единственным человеком, которому мой дед доверял больше, чем членам собственной семьи. Когда я попросила его проверить счета, он хмыкнул и сказал: «Угу. Я надеялся, что ты не спросишь».

— В каком смысле «надеялся, что не спрошу»? — я стояла у панорамного окна, наблюдая, как внизу, по Уокер-Драйв, ползут машины. Мир был занят своими делами. Миру было плевать на мои деньги.

— В том смысле, Эверли, что я заметил несоответствия ещё полгода назад. Но не мог доложить, потому что не был уверен, кто именно стоит за схемой. Ноа Картер — один из подписантов. Но не единственный. Кто-то выше.

— Выше Ноа? Он мой партнёр. Мы создали фонд вдвоём. Выше только я.

— Вот именно, — пауза. Трубка зашуршала. — Ты не заметила, что последние полгода подпись на документах о крупных переводах — твоя? А ты этих документов не видела.

Мир не рухнул в тот момент. Он просто накренился — как палуба яхты, когда волна ударяет в борт. Знакомое чувство. Тошнотворное. Я знала его с семи лет, когда человек в чёрном костюме присел передо мной на корточки и сказал: «Твой папа не вернётся домой, милая». С тех пор каждый серьёзный разговор начинался для меня с этого крена.

— Сколько? — спросила я, перебивая Генри.

— За три квартала — около четырёх миллионов двухсот тысяч. Разбито на мелкие транзакции. Очень профессионально. Очень чисто. Я бы не заметил, если бы не анонимное письмо, которое сам получил три дня назад.

— Ты тоже получил письмо?

— Конверт из крафтовой бумаги? Чёрный маркер? Печатные буквы?

— Да.

— И ты мне не сказал?

— Я ждал, когда ты сама ко мне придёшь. Это твой бизнес, Эверли. Твои деньги. Твой партнёр. Твои решения.

Твои решения. Я нажала отбой и долго стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Чикаго внизу шумел, дышал, жил. А я пыталась осознать, что человек, с которым я четыре года делила бизнес, секреты и редкие ужины в ресторане «Alinea», человек, который держал меня за руку на похоронах деда, — этот человек систематически меня обкрадывал.

И тут — звонок в дверь. Тот самый, мелодичный, в три коротких сигнала. Я даже не посмотрела в глазок. Просто открыла. Потому что мой мозг был занят перевариванием новости, а рефлексы самосохранения ещё не были отточены до бритвенной остроты.

На пороге стоял Ноа Картер собственной персоной.

Живой. Улыбающийся. С бутылкой «Вёв Клико» в одной руке и букетом белых пионов в другой. Его серые глаза сияли тем особенным светом, который появляется у людей, когда они приносят хорошие новости. Или отличную имитацию хороших новостей.

— Угадай, что случилось? — он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Ноа всегда так делал. Он был из тех людей, которые оккупируют пространство, даже не замечая этого. Харизма — как радиация: невидимая, но вездесущая.

— Ты выиграл в лотерею? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мышцы лица всё ещё помнили, как улыбаться. Это хорошо. Это выручало меня всю жизнь.

— Лучше. Мы получили тендер. «Кросс-Картер Фаундейшн» теперь официально управляет пенсионными активами Чикагского полицейского профсоюза. Ты понимаешь, что это значит? Полицейские пенсии, Эверли! Это не просто деньги. Это репутация. Это статус. Это вход в высшую лигу.

Он поставил пионы в вазу — ваза была муранским стеклом, ручной работы, стоила как подержанный «БМВ». Разлил шампанское по бокалам. Двигался легко, пластично. Я смотрела на него и пыталась найти во внешности признаки предателя. Нервный тик? Бегающие глаза? Испарину на лбу? Ничего. Ноа Картер был безупречен. Костюм от «Китона», часы «Патек Филипп», туфли ручной работы. Высокий, широкоплечий, с благородной сединой на висках — в свои тридцать шесть он выглядел как голливудская версия банкира с Уолл-стрит. Женщины влюблялись в него пачками. Мужчины хотели быть им. Я хотела быть его партнёром.

— За нас, — сказал он, протягивая мне бокал.

— За нас, — эхом отозвалась я, делая глоток. Шампанское было холодным, с идеальным балансом кислотности и сладости. «Вёв Клико» всегда был хорош. Даже когда его пьёшь с человеком, который, возможно, за твоей спиной подписывает фальшивые платёжки.

Мы сели на диван. Он говорил о тендере, о будущем фонда, о перспективах расширения на Восточное побережье. Я слушала вполуха, разглядывая его руки. Длинные пальцы, ухоженные ногти, запонки с монограммой. Эти руки жали руку моему деду. Эти руки обнимали меня на похоронах. Эти руки воровали у меня четыре миллиона двести тысяч долларов.

— Что-то не так? — он вдруг прервал свою тираду и посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. — Ты сегодня какая-то… отсутствующая.

— Плохо спала, — соврала я. — Бессонница. Старая подруга.

— Тебе нужно расслабиться. Давай в эти выходные выйдем на яхте. Обещают хорошую погоду. Последние тёплые дни перед холодами. Возьмём вина, еды. Я знаю, тебе это нужно.

Он улыбнулся. Открыто. Тепло. И на долю секунды я усомнилась в том, что сказал Генри. Может, ошибка? Может, письмо — чья-то злая шутка? Конкуренты? Завистники? Но внутренний голос, холодный и безжалостный, прошептал: «Ты знаешь, что это правда. Ты знаешь. Просто тебе страшно признать, что ты снова ошиблась в человеке».

— Хорошо, — сказала я. — Выходные на яхте. Отличная идея.

— Вот и славно. — Он допил шампанское, поставил бокал на журнальный столик и поднялся. — Мне пора. Встреча с юристами профсоюза через час. Держи меня в курсе по поводу счетов, ладно? Ты просила аудит за третий квартал — я отправил Генри все документы.

Он отправил Генри все документы. Фальшивые документы с моей подписью. Он смотрел мне в глаза и лгал. Так профессионально, что я почти восхитилась. Почти.

Когда дверь за ним закрылась, я допила шампанское прямо из горлышка бутылки. Не по этикету. Плевать. Потом достала телефон и набрала номер, который хранился в избранном под именем «Дж. Харрис — Арт Консалтинг».

— Алло? — голос в трубке был молодым, энергичным, с лёгким бруклинским акцентом.

— Джастин, это Эверли Кросс. Помнишь меня?

— Мисс Кросс! Конечно. Как я могу забыть клиентку, которая купила у меня Бэнкси за наличные? Что случилось? Хотите ещё один стрит-арт для коллекции?

— Нет. Мне нужна информация. Ты вращаешься в арт-тусовке Нью-Йорка и Чикаго. Скажи, тебе знакомо имя «Итан Марч»?

— Итан Марч? Арт-дилер? Консультант по современной скульптуре?

— Он самый.

— Конечно, знаком. Он сейчас в Чикаго, консультирует «Art Institute» по какой-то крупной выставке. А что? Хотите с ним поработать?

— Вроде того. Что ты о нём знаешь?

— Ну… серьёзный парень. Из новых. Появился на сцене года два назад, но уже наработал репутацию. Говорят, у него отличный вкус и связи с европейскими галереями. Лично я с ним не общался, но мои коллеги отзываются хорошо. А что за интерес?

Я помолчала. За окном солнце уже поднялось над озером и теперь заливало лофт ярким, почти нереальным светом. В таком свете всё казалось чистым, простым, лишённым теней. Но тени были. Они всегда были.

— Просто наведи справки, Джастин. Всё, что сможешь узнать. Неофициально. Мне нужно знать, кто он на самом деле.

Я нажала отбой и допила остатки шампанского. План начал формироваться в голове сам собой — как кристаллическая решётка в насыщенном растворе. Ноа Картер украл мои деньги. Аноним предупредил меня. Итан Марч, арт-дилер, появился в Чикаго именно тогда, когда всё это началось. Совпадение? Я больше не верила в совпадения. Мой дед говорил: «Совпадение — это способ Бога остаться анонимным». Но мой дед, как выяснится позже, был отравлен людьми, которые называли себя моей семьёй. Так что цитаты деда стоило пересмотреть.

Я отправилась в душ. Горячая вода смыла остатки похмелья и тревоги. Я стояла под струями, закрыв глаза, и прокручивала в голове предстоящий вечер. Сегодня в галерее «Западный Луп» открывалась выставка современной скульптуры. Инсталляция из ржавых больничных коек. Звучало отвратительно. Идеальное место, чтобы «случайно» встретить человека, который называет себя Итаном Марчем.

Я выбрала чёрное. Чёрное всегда было моей бронёй — узкое платье, подчёркивающее фигуру, но не вульгарное. Минимализм в украшениях: бабушкины жемчужные серьги и тонкий браслет. Волосы — свободные волны по плечам. В зеркале отражалась женщина, которая выглядела на миллиард долларов, хотя прямо сейчас её банковские счета таяли с каждым днём.

Галерея располагалась в переоборудованном складе в районе Вест-Луп — модном, индустриальном, пахнущем краской и деньгами. Парковка была забита «теслами» и «порше». Публика — стандартная чикагская богема: мужчины в узких костюмах без галстуков, женщины в асимметричных нарядах, все с бокалами органического вина в руках. Я прошла внутрь, взяла с подноса просекко и принялась изучать экспозицию с видом человека, который глубоко погружён в искусство.

Инсталляция действительно была чудовищной. Ржавые койки, капельницы, мензурки с красной жидкостью. В центре зала — подвешенная к потолку фигура, собранная из медицинских отходов. Это называлось «Лиминальность бытия». Я подавила желание фыркнуть. Современное искусство — это когда ты платишь сто тысяч долларов за ржавую койку и называешь это экзистенциальным высказыванием.

— Красиво, правда?

Голос раздался сзади. Низкий, с лёгкой хрипотцой — словно его обладатель только что проснулся или, наоборот, не спал всю ночь. Я обернулась.

Он стоял в метре от меня, небрежно засунув руки в карманы серого шерстяного пальто. Высокий — мне пришлось чуть задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Тёмно-русые волосы собраны в низкий пучок, несколько прядей выбились и падали на лоб. Скулы — острые, словно вырезанные тупым ножом. Линия челюсти — твёрдая, волевая. И глаза. Глаза цвета выдержанного бурбона, с золотыми крапинками по краю радужки, которые вспыхивали, когда он чуть наклонял голову к свету.

Он был красив. Той особенной, неглянцевой красотой, которая не бросается в глаза с первого взгляда, но задерживается в памяти и прорастает там, как сорняк. От него пахло дождём — хотя на улице третий день было сухо, — сандалом и чем-то ещё, металлическим, едва уловимым. Как кровь на губах после удара.

— Искусство не должно быть красивым, — ответила я фразу, которую обычно говорят люди, желающие казаться глубокими. Я не хотела казаться глубокой. Я хотела, чтобы он остался в моём поле зрения как можно дольше.

— Оно должно вызывать реакцию, — он кивнул, принимая мои правила игры. — Капля красителя, падающая в лужицу. Разрыв поверхностного натяжения. Круги на воде. У вас сейчас именно такое выражение лица.

Он шагнул ближе. Теперь я могла рассмотреть детали: лёгкая небритость, серебряная серьга в левом ухе — крошечный череп, — сеточка морщин вокруг глаз, выдающая возраст. Ему было около тридцати пяти.

— Позвольте представиться: Итан Марч, — он протянул руку. Пожатие было крепким, сухим, ровно на две секунды дольше, чем предписывает деловой этикет. — Я консультирую «Art Institute» по этой выставке. Скульптура из медицинских отходов — моя идея.

Он говорил это так, будто признавался в грехе. С вызовом. С ожиданием реакции.

— Вы, должно быть, очень гордитесь собой, — сказала я, не отнимая руки. Его пальцы всё ещё сжимали мои. — Это, безусловно, самая депрессивная вещь, которую я видела с момента банкротства «Lehman Brothers».

— Благодарю, — он улыбнулся, и улыбка эта была асимметричной, чуть кривоватой, словно он сам не до конца был уверен, что хочет улыбаться. — Слышать такое от Эверли Кросс — большая честь.

Пауза. Я приподняла бровь.

— Вы знаете, кто я?

— Чикаго — большая деревня. Особенно если вращаться в определённых кругах. Ваш дед коллекционировал импрессионистов. Ваш отец — абстрактный экспрессионизм. Вы, насколько мне известно, предпочитаете современное искусство. Бэнкси, Уорхол, Баския. Я прав?

— Почти. Вы забыли Кауфмана.

— Кауфман — это не искусство. Это инвестиционный актив с претензией на эстетику.

Хм. Он знал разницу. Это было… неожиданно. Большинство арт-дилеров, с которыми я сталкивалась, несли такую ахинею о «вибрациях цвета» и «энергии формы», что хотелось выколоть себе глаза вилкой для устриц. Этот говорил об инвестиционных активах. Мой язык.

— Итак, мистер Марч, — я наконец высвободила руку и взяла с подноса ещё один бокал просекко, — что именно консультируете вы для «Art Institute»?

— Стратегию. Они хотят привлечь молодую аудиторию. Миллениалы и зумеры не ходят в музеи, они потребляют контент. Им нужен опыт. Интерактив. Возможность сделать селфи на фоне чего-то, что вызовет зависть в инстаграме. — Он говорил это с той степенью презрения, которая выдавала его истинное отношение к предмету. — Я предлагаю им концепцию «Музея как перформанса». Выставка — не статична. Она меняется каждый день. Сегодня здесь ржавые койки. Завтра — живой перформанс с участием актёров. Послезавтра — полная темнота и аудиоинсталляция. Посетитель никогда не знает, что его ждёт. Это заставляет возвращаться.

— И сколько «Art Institute» платит за такие гениальные идеи?

— Достаточно, чтобы я мог позволить себе вот это пальто, — он усмехнулся. — Но недостаточно, чтобы я перестал ненавидеть себя по утрам.

Я рассмеялась. Искренне. Чего не случалось уже несколько недель. Он поддержал смех, но его глаза оставались серьёзными. Изучающими. Он смотрел на меня так, как смотрят на уравнение, которое нужно решить до конца лекции. Без жадности, без похоти — с холодным, аналитическим интересом.

— Я хочу купить вам ужин, — сказал он внезапно, прерывая мой смех. — Не потому что вы красивая. Или богатая. А потому что вы — первый человек за последний год, который сказал мне в лицо, что моя работа — дерьмо. Это освежает.

— Я не сказала, что это дерьмо. Я сказала, что это депрессивно.

— В моём мире это синонимы.

Он ждал ответа. Я колебалась ровно три секунды — ровно столько, сколько требуется, чтобы не выглядеть отчаянной, но и не дать ему уйти.

— Хорошо. Ужин. Но не сегодня. Завтра. В «Гёрл энд Гоут». Восемь вечера. Я бронирую столик.

— Я буду, — он склонил голову в лёгком полупоклоне. — И, мисс Кросс…

— Да?

— Постарайтесь выспаться перед ужином. У вас тени под глазами. Они вам идут, но я предпочитаю видеть людей, с которыми ужинаю, в полном ресурсе.

Он развернулся и ушёл, растворившись в толпе арт-богемы. А я осталась стоять, сжимая пустой бокал, и думала о том, что этот человек только что сказал мне больше правды за пять минут, чем Ноа Картер за четыре года.

Это была наша первая встреча. Первая глава в книге, которая ещё не была написана. Та самая «безобидная» сцена, с которой всё началось — за три недели до того, как я нашла диктофон в кофемашине, за месяц до шторма на озере Мичиган, за шесть месяцев до разговора в «Купер-Дайнер» с окровавленной пулей в кармане. Тогда я ещё не знала, что Итан Марч — это не настоящее имя. Что его настоящее имя вписано в базу данных ФБР под грифом «Особый допуск». Что он пришёл в мою жизнь не случайно, а по заданию, утверждённому на самом верху.

Тогда я не знала ничего.

Но интуиция — мой животный радар — уже посылала сигналы. Я чувствовала их как лёгкую вибрацию в кончиках пальцев. Этот человек изменит всё. Этот человек опасен. И я — вопреки всем инстинктам самосохранения — собиралась пригласить его на ужин.

Что ж. По крайней мере, я не могла сказать потом, что меня не предупреждали.

Я поставила бокал на поднос и направилась к выходу. Завтра — «Гёрл энд Гоут». Завтра — второй раунд игры, правил которой я ещё не знала. Но я собиралась выучить их быстрее, чем мой противник. Итан Марч. Загадочный арт-дилер. Кто же ты на самом деле?

Когда я вышла на улицу, Чикаго встретил меня ветром с озера — холодным, колючим, пахнущим надвигающейся грозой. Я подняла воротник пальто и пошла к машине, не оборачиваясь. И поэтому не видела, как на крыше склада, расположенного напротив галереи, человек с биноклем опустил оптику, достал защищённый телефон и набрал единственный сохранённый номер.

— Контакт установлен. Объект клюнул. Начинаем фазу два.

На том конце провода что-то ответили. Человек с биноклем кивнул, убрал телефон в карман и растворился в тенях. Чикаго продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что только что был запущен механизм, который через несколько месяцев изменит жизни десятков людей.

А я ехала домой, слушала Radiohead и думала, что главная проблема моей жизни — это четыре миллиона украденных долларов. Я была так наивна. Так чертовски наивна.

Глава 3. Фаза вторая

‎

‎На следующий день Чикаго накрыло грозой.

‎

‎Я проснулась от раската грома — такого мощного, что задрожали стеклянные стены лофта. Озеро Мичиган за окном превратилось в серую, вспененную массу, волны бились о пирс Нэви-Пир с яростью, какая бывает только у пресной воды, когда она пытается притвориться океаном. Было семь утра. Я не спала больше трёх часов.

‎

‎Вчерашний вечер в галерее прокручивался в голове заезженной пластинкой. Итан Марч. Его глаза. Его манера говорить — рубленая, без лишних слов. Его вопрос про тени под глазами. Он заметил то, что я так старательно скрывала от всего мира: я не спала нормально уже несколько лет. Бессонница стала моим молчаливым компаньоном с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать и я впервые осознала, что смерть отца не была случайностью.

‎

‎Я спустила ноги с кровати. Простыни были холодными — я не спала с мужчиной уже пять месяцев, если не считать случайную интрижку с барменом из «Вайолет-Хауэр», о которой я пожалела ещё до того, как он успел надеть штаны. Моё тело истосковалось по прикосновениям, но голова была занята цифрами. Четыре миллиона двести тысяч. Схема вывода средств. Фальшивые подписи. И теперь — загадочный арт-дилер.

‎

‎Я сварила кофе, стараясь не думать о том, что через несколько месяцев именно кофемашина станет сосудом для первого послания от мёртвого Ноа. Арабика пахла горько и пряно. Я выпила чашку, стоя у окна и наблюдая, как город захлёбывается дождём. Затем набрала номер.

‎

‎— Генри? Мне нужна полная выписка по всем счетам фонда за последние два года. Включая те, которые Ноа открывал без моего ведома.

‎— Это займёт время.

‎— Сколько?

‎— Неделю. Может, две. Он хорошо замёл следы.

‎— У тебя три дня. Я доплачу за скорость.

‎

‎Генри хмыкнул и пробормотал что-то о безрассудстве молодости. Я отключилась и принялась за второй звонок. Джастин Харрис, мой арт-консультант.

‎

‎— Что узнал про Марча?

‎— В том-то и дело, что почти ничего, — голос Джастина звучал озадаченно. — Парень появился на нью-йоркской арт-сцене два года назад. До этого — пробел. Никакого цифрового следа. Я проверил архивы аукционных домов, галерей, каталоги выставок — ничего старше двух лет. Он как будто материализовался из воздуха.

‎— Образование?

‎— По его резюме — магистр истории искусств Колумбийского университета. Я позвонил в Колумбию. Они подтвердили, что человек с таким именем действительно учился. Но знаешь, что странно? Никто из преподавателей его не помнит. Вообще. Я поговорил с тремя профессорами — пустота. Как будто он был студентом-призраком.

‎— Что ещё?

‎— У него есть рекомендации от двух европейских галерей. Я проверил: галереи существуют, но обе открылись три года назад и принадлежат одной и той же холдинговой компании, зарегистрированной в Делавэре. Конечный бенефициар скрыт за цепочкой офшоров.

‎— Ты хочешь сказать, что вся его биография — подделка?

‎— Я хочу сказать, что если это подделка, то очень дорогая. Такие вещи не делаются ради кражи пары картин. Это уровень спецслужб или очень, очень серьёзных людей.

‎

‎Спецслужбы. Слово повисло в воздухе, как дым от сигареты, которую никто не курил. Я вспомнила его пальцы — слишком грубые для арт-дилера. Вспомнила шрам, который позже найду под его левой лопаткой. Вспомнила, как он двигался — с той особой, экономной пластикой людей, привыкших к физическому противостоянию.

‎

‎— Спасибо, Джастин. Продолжай копать. И будь осторожен.

‎— Эверли… — он замялся. — Может, тебе не стоит лезть в это? У меня плохое предчувствие.

‎— У меня тоже. Поэтому я и лезу.

‎

‎Я положила трубку и допила кофе. Гроза за окном усилилась. Где-то вдалеке выла сирена — то ли полиция, то ли скорая. Чикаго звучал как увертюра к опере, которую я ещё не слышала, но уже знала: финал будет кровавым.

‎

‎День прошёл в подготовке. Я съездила в офис фонда на Мичиган-авеню, просмотрела бумаги, улыбнулась секретарше, обменялась ничего не значащими фразами с парой сотрудников. Ноа был там же — работал в своём кабинете, дверь приоткрыта, на столе — три монитора и чашка остывшего эспрессо. Он помахал мне рукой. Я помахала в ответ. Всё как обычно. Всё как всегда. Кроме того, что теперь я знала.

‎

‎К семи вечера я вернулась домой, приняла душ, выбрала платье цвета марсала — глубокого, винного, с открытыми плечами. Волосы собрала в высокий пучок, оставив несколько прядей свободно падать на лицо. Из украшений — только бабушкин жемчуг. Зеркало отражало женщину, готовую к охоте. Или к тому, чтобы стать добычей. Я ещё не решила.

‎

‎«Гёрл энд Гоут» располагался в районе Вест-Луп — модный ресторан с открытой кухней, бетонными стенами и меню, которое менялось каждый день в зависимости от настроения шеф-повара. Я приехала за десять минут до назначенного времени и заказала коктейль у бара. «Негрони». Крепко. Горько. То, что нужно.

‎

‎Итан Марч вошёл ровно в восемь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Сегодня он был в тёмно-синем костюме без галстука, белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Пучок на затылке стал чуть более небрежным, словно он провёл день в разъездах. Запах дождя — всё тот же, хотя сегодня дождь лил по-настоящему, и это могло быть просто совпадение.

‎

‎— Вы пунктуальны, — сказала я, когда он сел напротив.

‎— Вы тоже. Это редкость.

‎— В моём мире пунктуальность — форма вежливости.

‎— В моём — форма контроля.

‎

‎Он взял меню и пробежал глазами. Я наблюдала за ним поверх бокала. Его движения были точными, но не скованными. Так двигаются люди, которые привыкли к оружию. Я не могла объяснить, откуда я это знала, — просто знала. Может, фильмов насмотрелась. Может, интуиция.

‎

‎— Расскажите о себе, мистер Марч. Кто вы такой на самом деле?

‎Он отложил меню и посмотрел на меня тем самым взглядом — изучающим, без улыбки.

‎— А вы всегда начинаете свидания с допроса?

‎— Это свидание?

‎— Ужин вдвоём в ресторане, вы в платье, которое стоит больше, чем месячная аренда этого заведения, я в костюме, который мне одолжил друг. Похоже на свидание.

‎— Друг одолжил вам костюм? — я приподняла бровь. — Арт-консультанты так плохо зарабатывают?

‎— Арт-консультанты, которые не продаются, — да.

‎— А вы не продаётесь?

‎— За деньги — нет, — он сделал глоток воды. — За интересную историю — возможно.

‎

‎Он играл со мной. Я видела это по тому, как дрогнул уголок его рта. Но в этой игре было что-то ещё — что-то под поверхностью, что-то настоящее. Словно он хотел, чтобы я догадалась. Словно он проверял, насколько я умна.

‎

‎Подошёл официант. Мы сделали заказ: он — рибай с кровью, я — пасту с трюфелем. Ещё по коктейлю. Разговор тёк легко, непринуждённо, но каждый вопрос, каждый ответ был ходом в шахматной партии. Он расспрашивал о моём бизнесе. Я расспрашивала о его карьере. Он уходил от ответов. Я уходила от ответов. Мы оба улыбались, но глаза оставались серьёзными.

‎

‎— Почему вы согласились на ужин? — спросил он, когда принесли основные блюда.

‎— Потому что вы единственный человек за последний год, который сказал мне правду в лицо.

‎— Правду о тенях под глазами?

‎— Правду о том, что моя жизнь — дерьмо. Вы не сказали этого прямо. Но вы это имели в виду.

‎— Я имел в виду, что вы слишком красивы, чтобы так плохо спать.

‎

‎Комплимент прозвучал неожиданно. Без подготовки. Без слащавости. Он сказал это тем же тоном, каким сообщал о погоде. Я моргнула.

‎

‎— Спасибо.

‎— Это не комплимент. Это констатация факта. Я редко делаю комплименты. Они отвлекают от сути.

‎

‎Он отрезал кусок стейка и отправил в рот. Движения ножа были точными, почти хирургическими. Я смотрела на его руки и думала: эти руки никогда не держали кисть. Они держали что-то другое.

‎

‎— Чем вы занимались до того, как стали арт-дилером? — спросила я напрямую.

‎— А вы чем занимались до того, как стали наследницей империи?

‎— Я родилась наследницей империи. У меня не было «до».

‎— У всех есть «до». Просто некоторые прячут его лучше других.

‎

‎Он посмотрел мне в глаза, и на секунду — всего на долю секунды — я увидела там что-то, похожее на боль. Старую, застарелую, похороненную глубоко, но не до конца. Она мелькнула и исчезла, как молния за горизонтом.

‎

‎— Моё «до» — это не то, о чём я говорю на первом свидании, — сказал он.

‎— Значит, это всё-таки свидание.

‎— Значит, будет второе.

‎

‎Он улыбнулся — той самой асимметричной улыбкой. И я поняла, что проигрываю эту партию. Он был умнее, чем я ожидала. Быстрее. Опаснее. И это, вопреки логике, притягивало.

‎

‎Мы закончили ужин. Он настоял на том, чтобы заплатить, — я не спорила. Мы вышли на улицу. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным. Город пах озоном и мокрым асфальтом.

‎

‎— Я провожу вас до машины, — сказал он.

‎— Я не боюсь ходить одна по ночам.

‎— Я знаю. Но я всё равно провожу.

‎

‎Мы шли по пустой улице. Каблуки цокали по тротуару. Его шаги были почти беззвучными — ещё одна деталь, которую я отметила. Он двигался как хищник.

‎

‎У моей машины — чёрного «Мерседеса S-класса» — мы остановились. Я повернулась к нему лицом. Расстояние между нами было меньше вытянутой руки.

‎

‎— Спасибо за ужин, мистер Марч.

‎— Итан. Можно просто Итан.

‎— Эверли. Можно просто мисс Кросс.

‎

‎Он рассмеялся — тихо, низко. Смех у него был неожиданно тёплым, почти мальчишеским.

‎

‎— Вы невыносимы, мисс Кросс.

‎— Мне говорили.

‎

‎Мы стояли в тишине. Где-то вдалеке прогрохотал поезд надземки. Я смотрела на его лицо, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую тень, каждую золотую крапинку в радужке.

‎

‎— Кто вы на самом деле? — спросила я шёпотом. Это не было частью игры. Это был прорыв. Настоящий вопрос.

‎— Я пока не могу вам сказать, — ответил он так же тихо. И это был самый честный ответ, который я от него слышала.

‎

‎Он поднял руку и заправил прядь волос, выбившуюся из моего пучка, мне за ухо. Его пальцы коснулись моей скулы — легко, почти невесомо. Кожа вспыхнула под этим прикосновением. Я не отодвинулась.

‎

‎— Спокойной ночи, Эверли.

‎— Спокойной ночи, Итан.

‎

‎Он развернулся и ушёл. Его фигура растворялась в темноте, пока не исчезла совсем. Я села в машину и несколько минут просто сидела, положив руки на руль, пытаясь восстановить дыхание.

‎

‎Он что-то скрывает.

‎Он опасен.

‎Он мне нравится.

‎

‎Три факта, каждый из которых противоречил двум другим. Я запустила двигатель и поехала домой, не догадываясь, что прямо сейчас, в этой самой темноте, где растворился Итан Марч, кто-то фотографировал мой Mercedes на длиннофокусный объектив. И этот кто-то уже знал обо мне больше, чем я сама.

‎

‎Когда я подъехала к своему зданию, консьерж передал мне ещё один конверт из крафтовой бумаги. Второй за два дня. Моё имя — теми же печатными буквами. Чёрный маркер.

‎

‎Я вскрыла его прямо в лифте.

‎

‎«Ты сходишь с ума по нему. Это нормально. Он тоже сходит с ума по тебе. Но по другой причине. Он не тот, за кого себя выдаёт. Ты тоже. Продолжай копать. Ноа Картер — только вершина айсберга. Под водой — тело твоего отца».

‎

‎Ни подписи. Ни почтового штемпеля. Его подбросили лично. Кто-то проник в здание с круглосуточной охраной, прошёл мимо консьержа и оставил конверт. Кто-то, кто знал обо мне всё. Кто-то, кто видел мой сегодняшний ужин.

‎

‎Кто-то, кто упомянул тело моего отца.

‎

‎Лифт открылся на тридцать втором этаже. Я стояла, сжимая бумагу в руке, и смотрела в тёмный коридор. Лампы дневного света гудели. Где-то капала вода — звук, похожий на капли красителя, падающие в мензурку.

‎

‎«…капля красителя, падающая в лужицу. Разрыв поверхностного натяжения. Круги на воде. У вас сейчас именно такое выражение лица».

‎

‎Итан Марч сказал это в галерее. Аноним прислал письмо с теми же образами. Совпадение? Нет. Эхо. Или предупреждение.

‎

‎Я вошла в лофт, заперла дверь на все замки, достала из бара бутылку бурбона и налила себе полный стакан. Руки не дрожали. Руки никогда не дрожали. Но внутри всё звенело.

‎

‎Кто-то играл со мной. Кто-то очень умный и очень терпеливый. Итан Марч, анонимный корреспондент, Ноа Картер с его фальшивыми платёжками, мёртвый отец — все они были фигурами на доске. Я стояла в центре и не знала правил игры.

‎

‎Единственное, что я знала точно: я собиралась выяснить. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся переспать с человеком, который врёт мне с первой секунды.

‎

‎Особенно — если для этого придётся переспать с ним.

‎

‎Я выпила бурбон залпом. За окном снова начинался дождь. Чикаго плакал. Чикаго знал то, чего я ещё не знала.

Напишите если необходимо продолжение..