«Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
(И. В. Гёте, «Фауст».
Вот уже несколько дней в Нальчике стояла солнечная, жаркая погода. Июль уже подходил к концу, но лето только-только пришло в Нальчик. Весь июнь и большую часть июля город прятался под пасмурным небом и дождями — непривычная картина для нашего города, где лето — это зной под тридцать градусов и солнце, не скрывающееся за облаками.
Я вышел прогуляться в город. По улице Кабардинской дошёл до сквера Свободы. Духота клонила в сон, и я сел на лавочку в тени деревьев, чтобы немного передохнуть. В телефоне нашёл «Мастера и Маргариту» и погрузился в чтение. В сквере было довольно много народу. Мимо сновали велосипедисты и ребята на электросамокатах — их в последнее время в Нальчике заметно прибавилось: сказывался топливный кризис. Гуляли мамы с детьми. На соседней лавочке пожилая женщина что-то листала в смартфоне.
Неподалёку остановилась экскурсионная группа из какого-то пятигорского санатория. Они окружили экскурсовода возле памятника жертвам Кавказской войны и слушали рассказ. Мне стало любопытно, я прислушался. Гид говорила об основании Нальчика, о Кавказской войне и роли генерала Ермолова на Северном Кавказе. Я слушал, и веки постепенно наливались тяжестью. Жара всё-таки сморила меня, и я задремал.
Сквозь полудрёму я увидел, как со стороны улицы Свободы в сквер вошёл человек сурового вида в генеральском мундире времён Александра I — с орденами и золотыми эполетами. Он появился неожиданно, словно из марева. Генерал был уже немолод, весь седой: и волосы, и усы, и бакенбарды. Шёл широким шагом, осматриваясь небольшими серыми глазами. Всем своим видом он напоминал человека, который когда-то был здесь, а теперь вернулся спустя много лет в знакомые, но так изменившиеся места.
Его появление, кажется, не вызвало интереса ни у кого, кроме меня. Люди спешили по делам, уткнувшись в телефоны. Генерал окликнул какого-то юношу: — А ну, стой! Почему не в строю? Или сейчас другие порядки?
Тот не отреагировал, увлечённый музыкой в наушниках. Генерал, привыкший к почтению на улицах, был удивлён и расстроен таким равнодушием. По привычке он схватился за эфес сабли — но её не было. Видимо, забыл, что в наше время сабли не носят даже генералы.
Он шёл по скверу и негромко бормотал: — Нальчик… Да, это он. Вдали те же высокие горные хребты с заснеженными вершинами, уходящие к небу. Река, из которой я когда-то пил воду… Она стала мельче, но так же громко шумит, перекатываясь по камням. Нальчик… Но как он вырос и изменился! Когда-то мы построили здесь крепость, а теперь это крупный город, открытый всем ветрам. Каким многолюдным он стал! И как чудно выглядят его жители.
Я долго всматривался в его лицо и наконец понял, кто это. «Проконсул Кавказа» — генерал Алексей Петрович Ермолов. Да и улица Свободы, откуда он появился, раньше носила его имя. Сегодня он вернулся в основанный им Нальчик, чтобы посмотреть, как город изменился за двести лет.
Ермолов прошёл по скверу, подошёл к экскурсии и встал рядом, прислушиваясь к словам гида: — Хотя крепость Нальчик была заложена по приказу генерала Ермолова в 1818 году, местные историки установили, что на этом месте когда-то стоял аул. Теперь датой основания города считается 1724 год. Лицо генерала побледнело и стало ещё суровее. Было видно, что ему больно слышать, как принижают результаты его труда.
Он вспоминал, как в тёплый весенний день они выбирали место для крепости. Он тогда только приехал на Кавказ и много ездил, изучая край. Его привлекала не только красота этих мест, но и то, как их можно использовать для пользы дела. Живописное место на левом берегу горной реки, где равнина упирается в горы, Ермолову очень понравилось. Лесистые горы, окружающие крепость словно подкова, и река надежно защищали будущую крепость от нападения врагов.
Здесь уже было небольшое поселение местных жителей из нескольких домиков — таких аулов много встречалось в Кабарде. Да, и на месте любого города задолго до его основания жили люди. Ермолов хотел возразить, что без строительства его крепости Нальчик мог так и остаться небольшим селом на берегу речки, не став крупным городом.
Но экскурсовод заговорила о нём самом и о том, как современные историки оценивают его личность. Лицо Ермолова покраснело от гнева. Услышав, что его роль на Северном Кавказе оценивают неоднозначно — для одних он успешный военный администратор, для других — кровавый палач, — он уже не мог сдерживаться. Кровь бурлила в нём. «Попробовали бы вы навести порядок в этом крае, имея не армию, а горстку солдат, где каждый аул — крепость и где веками обычаи и местность учили не подчиняться чужеземцам», — подумал он. Чтобы успокоиться, он начал поправлять эполет. Этот жест привлёк внимание экскурсантов: они заметили странного генерала и с любопытством уставились на него.
Ермолов отошёл в сторону и сел на лавочку рядом с пожилой женщиной. Она посмотрела на него и странно улыбнулась: — Что-то я не узнаю вас в этом гриме… Вы, наверное, актёр Сергей Безруков, и здесь снимают кино? — Я не знаю, что такое кино, матушка, и не имею чести быть знакомым с этим господином. Да и какой я лицедей — я дворянин и генерал от инфантерии Алексей Петрович Ермолов. И мне интересно узнать, где крепость, казармы и что стало с этим городом после того, как я вышел в отставку и покинул Северный Кавказ. Видите ли, сударыня, я давно не был в здешних краях.
Женщина настороженно посмотрела на него, будто прикидывая, не сумасшедший ли он. Или, может, она сама перегрелась на солнце? Не каждый день встречаешь в парке человека из прошлого. Но что-то в этом странном генерале внушало доверие. Он выглядел так, словно сошёл со старинной картины. Она посмотрела на него, и сказала:
— Вы, пожалуйста, не обижайтесь. Я поняла, что вы не актёр. Они постоянно кого-то изображают, а по вам видно, что вы настоящий. Просто вид у вас немного растерянный. Она включила экран телефона и протянула его Ермолову: — Вот, смотрите: здесь вы можете узнать всё про Нальчик, как он изменился. А это статья про вас в интернете. Знаете, Алексей Петрович, а в жизни вы смотритесь лучше, чем на старинных изображениях. Ермолов довольно посмотрел на свой портрет в молодости — тот самый, что когда-то висел в гостиной его московского дома, — и покраснел от смущения: уже лет сто пятьдесят женщины не делали ему комплиментов.
Он осторожно взял телефон и долго крутил его в руках, нажимая на кнопки.
— Да, жалко, в наше время таких хитроумных устройств не было. Зачем собирать совет в Филях, если всё можно узнать из этой коробочки? — подумал Ермолов. Затем он начал листать картинки с видами Нальчика. Долго смотрел на широкие проспекты, улицы с красивыми домами, стадион, университет. Из основанной им крепости вырос большой город — как они и мечтали, стоя на крутом берегу горной реки. — Так вот каким стал Нальчик… Значит, это не сон, не видение. Послушайте, а Нальчик стал не хуже Санкт‑Петербурга в моё время! Горные вершины, уходящие ввысь, выглядят не менее красиво, чем шпиль Адмиралтейства, — радостно произнёс генерал.
Тут прямо по аллее, ловко лавируя между прохожими, стремительно пронеслась диковинная повозка. Без лошади, она мчалась так быстро, что у старого генерала перехватило дух. — Это что за чертовщина? Ни ржания лошадей, ни запаха сена… — пробормотал Ермолов. Вдруг он вскочил с лавочки и грозно закричал: — Тревога! Это, наверное, разбойники, и за ними надо организовать преследование! — Алексей Петрович, это курьер. Они всегда так носятся, чтобы успеть вовремя доставить заказ, — успокоила его женщина.
Ермолов сел обратно и продолжил листать экран. Он уже почти успокоился, но вдруг нахмурился, увидев одну из фотографий. На экране было красивое многоэтажное здание, со всех сторон облепленное балконами, верандами и навесами до самого верхнего этажа. Ермолов удивлённо снял фуражку и платком вытер пот со лба. — Да как тут можно жить? В наше время строили всё ровно по линейке, чтобы был простор и ветер между домов гулял. А тут — ни прохода, ни просвета, и не видно, кто идёт. Каждый тянет к себе, заслоняя горы и зажимая улицы.
Он отдал телефон женщине и резко встал. Экскурсия завершилась: люди разошлись по парку, а экскурсовод ждала группу возле памятника. Генерал подошёл к ней. — Сударыня, я тут послушал, что вы сказали обо мне, и меня это очень огорчило. Я всю жизнь служил на благо моего Отечества. Бил французов в Отечественную войну 1812 года, — Ермолов расстегнул верхнюю пуговицу мундира. В солнечных лучах сверкнула звезда ордена Святого Георгия. Когда‑то, в 1814 году, он получил его за взятие Парижа и не без гордости вспоминал, что именно его, а не других генералов, император попросил написать манифест о взятии столицы Франции.
Генерал прикоснулся к ордену и немного помолчал, вспоминая свою жизнь. Одиннадцать лет он командовал Кавказским корпусом, хотел принести на Северный Кавказ мир, просвещение и порядок, сделать этот край цивилизованным. Он мог бы рассказать, как строил города и дороги, развивал торговлю с горскими народами, не терпел лихоимства и произвола, пресекал насилие по отношению к мирным жителям и наказывал офицеров за подобные поступки. Мог бы напомнить, сколько кабардинских крестьян получили защиту от притеснения князей, поселившись в Вольном Ауле напротив крепости. Но ему не хотелось оправдываться.
— Значит, меня здесь считают кровавым палачом? Я был строг только к разбойникам, по наущению врагов России нападавшим на крепости и казачьи станицы, грабившим на дорогах обозы с почтой и хлебом в Грузию. Но строгость и жестокость — не одно и то же. Я не палач, а старый солдат, слуга царя и Отечества, — твёрдо сказал Ермолов.
Экскурсовод столько раз рассказывала про Ермолова туристам. Но сейчас перед ней стоял не бронзовый памятник и не строгий портрет, а живой человек, который обижался, смущался и пытался понять, как устроен этот новый мир. Даже ей, историку, поверить в реальность происходящего было трудно. Но она привыкла общаться с разными людьми и быстро взяла себя в руки. — Простите, Алексей Петрович. Ваши военные заслуги в Отечественную войну 1812 года помнят и ценят в России. Я вовсе не хотела оскорбить вас, а просто рассказывала про тот образ, который сложился у местных жителей, — устало сказала она. — Для многих из них ваша строгость и тот порядок, который вы стремились здесь навести, означали потерю родных, домов, а для кого-то — родины и жизни.
Ермолов слушал экскурсовода, и в его глазах появилась горечь. Он подошёл к памятнику и, прочитав надпись на нём, долго молчал. Но затем генерал вспомнил изображения Нальчика, которые ему показывала пожилая женщина. На его лице появилась грустная улыбка. — Мы построили в «сердце Кабарды» крепость, чтобы она стояла долгие годы, была крепкой, как камни окружающих её гор, и живой, как река, протекающая рядом. Вот здесь, на этом самом месте она стояла. А теперь и имени моего нигде в Нальчике не осталось.
Но затем Ермолов нахмурился, привычная твёрдость вернулась к нему. — Ну что ж, если жители Нальчика не хотят помнить меня, а только часть тени, которую я отбрасывал, пусть так и будет. Значит, крепость — это сам город: эти люди, дома и улицы, эти повозки без лошадей. Пусть Нальчик меняется и становится другим. Главное, что он есть и будет. Перед Богом за всё, что сделал, я уже ответил. А история, думаю, ещё рассудит, прав я был или нет в своих поступках.
Генерал Ермолов замолчал. Поправив мундир, он пошёл дальше по аллее.
Я проснулся от звука выпавшего из руки телефона. Спал я довольно долго. Уже наступал вечер, солнце уходило за горизонт, и жара спадала. Экскурсанты уехали в Пятигорск, ушла и сидевшая на лавочке пожилая женщина. И только вдали виднелся силуэт седого человека в старинном генеральском мундире с золотыми эполетами. Он медленно шёл по аллее среди голубых елей, и с каждым его шагом тень становилась короче, растворяясь в вечерних сумерках.
Войдите, чтобы оставить комментарий