«ВЕДУНЬЯ»

Кой-чему старожилы еще помнят. Да не любят сказывать. Ну, а коли уж надыбали штоф, да ночь за окном ветром воет… ладно, слушай.

Дело было под Чёрным Яром. Прислали к нам, значит, охотника. Из Питера, сказывали. Барин. Лицо бледное, в чёрном сюртуке, хоть в степи пыль да зной. Фамилия — фон Шпис. Глаза, братец ты мой, как два гвоздя: смотрит — будто тебя насквозь, до самой печёнки. Приехал с бумагой от самого губернатора — ведьму, мол, извести.

Мы-то по избам переглянулись. Какая ведьма? У нас баба Агаша в курене на краю живёт. Старая, да. Строгая. Кореньями бадует, от лихорадки травы даёт. Родимчиков младенческих по-свойски отчитывает. Ну, шепчет что-то над глиняной плошкой с водой… Кто её знает. Живёт себе с котом да с вороном, никого не трогает.

А этот фон Шпис — учёный. Ходит с этакой медной штукой — «вибратор эфирный», зовёт. Ищет, значит, «астральные следы». Объяснял нам на сходке, руки размахивая. Мы стоим, в землю смотрим, кепки в руках мнём. Понятного мало.

Первым делом к батюшке. Тот, отец Стефан, человек тихий, от него, как от козла, ни шерсти, ни молока. Развёл руками: «Не ведомо мне, ваше благородие, дела тёмные». Фон Шпис фыркнул: «Попы здесь, я вижу, обрядами ограничиваются. Борьба с инфернальным требует науки».

Ну, пошёл он тогда Агашин курень осматривать. Мы издали толпой — жутко же. Он вокруг тыном из колышков с натянутой медной проволокой обнёс. В избу вошёл — а она ему навстречу. Сухая, как степной бурьян, глаза чёрные, бездонные.

— Чего ищешь, барчук? Зла? — Голос у неё скрипучий, как колесо телеги без смазки.

—Ищу врага рода человеческого, слугу Сатаны! — фон Шпис и бумагу какую-то из кармана достаёт.

—У нас, — говорит Агаша, — враги и попроще есть: солончак, что хлеб губит, суховей, что скот морит. Ишь, какой важный враг подъехал.

Он её тогда под конвоем в церковную сторожку — «испытывать». Свечи зажёг, ладан курил, кричал: «Именем Господа Саваофа, признавайся!». А она сидит на лавке, молчит, только губы тонкие шевелятся. И в сторожке той стало душно, хоть топись. Воздух густой, как кисель. И запах… не ладаном, нет. Горькой полынью и тёплой глиной.

Тут у фон Шписа «вибратор» его зажужжал, да с такой силой, что у него из рук вырвался и о каменный пол — вдребезги. Сам он побледнел ещё пуще.

— Колдовство! — кричит. — Материальные свидетельства! Где твои куклы? Волосы? Где Книга?

Агаша на него посмотрела и усмехнулась, беззубо.

—Книга у меня одна, барчук. Земля. А куклы… — Она на нас, в окошко глазеющих, кивнула. — Вот они, все тут. Из плоти. И волосы на них свои.

На второй день он решил «очистить место силы». Курень её велел разобрать. Мужики, крестясь, подошли. Только первый венец тронули — из-под брёвен гадюк с дюжину выскользнуло. Народ — в сторону. А из печной трубы ворон чёрный вылетел, да как начнёт над головой у фон Шписа кружить, каркать. Тот ружьёцо-штуцер схватил, выпалил — и мимо. Птица — к реке, за излучину.

Тут фон Шпис совсем осатанел. «В воду унесла духа-помощника! К реке!»

Притащили мы её, Агашу, на крутой яровый срыв, к самой Волге-матушке. Вода внизу, серая, холодная, течёт. Он её за плечи трясёт: «Где твой фамильяр? Призови его! Признавайся!»

Она выпрямилась во весь свой малый рост, высвободилась. Не глядя на него, на воду посмотрела. И заговорила. Не нашим, не русским говором, и не татарским. Шёпотом таким сиплым, будто песок по глине сыпется. И Волга-то… братец ты мой. Вода, которая текла себе и текла, вдруг стала тише. Шум другой пошёл — будто снизу, из самой глубины, ей в ответ зашумело. Муторно.

Фон Шпис ошалел. Достал крест серебряный: «В бездну, исчадие!»

Агаша на него обернулась. И в глазах у неё не было ни злобы, ни страха. Была… старая-престарая тоска. Такая, что и моря не зальют.

—Ты, барчук, ищешь ведьму, — говорит. — А она перед тобой. Я — и есть эта земля. Я — и есть эта вода. Я — сушь в горле у скота и горькая трава, что лечит. Ты в книжки свои смотришь, а под ногами своей правды не видишь. Уходи. Пока живой.

Да как крикнет последние слова — негромко, но так, что у всех в груди костью отозвалось! И ветер с реки ударил, порывистый, холодный, не по-летнему. Сорвал с фон Шписа цилиндр, понёс его прямо в воду.

Он отступил. Лицо у него серое стало. Не сказал больше ни слова. Повернулся, и пошёл к своей повозке. И уехал в ту же ночь, бросив все свои штуки-вибраторы.

А Агаша к себе в полуразобранный курень вернулась. Наутро мы с мужиками, не сговариваясь, пришли, молча, новые слеги подвели, крышу поправили. Она на крылечко вышла, плошку с водой нам вынесла. «Пейте, — говорит, — с дороги». Выпили. Вода сладкой показалась.

А того охотника… через неделю нашли в камышах ниже по течению. Лицо спокойное, глаза открыты, в руке серебряный крест зажат. Лекарь сказал — сердце. Но все шептались, что он, когда уезжал, всё к реке оборачивался, будто что-то за ним шло. Что-то шуршащее, как по песку, да тихо посвистывающее.

Так-то. Не всякую правду в бумагу вписать можно. Иная правда в земле, в воде живёт. И старую бабу Агашу до сих пор на край села ходят, кто за советом, кто за травкой. И не ведают они, кланяются ли последней степной колдунье… или чему-то гораздо старше и страшнее, что на нее глядит из-под век мудрыми, черными, как донная вода, очами.

Астрахань, Россия 🇷🇺 2006 г.

( переработка ♻️ 2026 г.)

Фёдор Ром.