«ОРАНЖЕВЫЙ РАССВЕТ»

Когда вагон ныряет в туннель и гаснут последние блики дневного света,
а шум колёс становится похож на далёкий перестук копыт по каменистой тропе,
вдруг из динамика, хрипло и чисто, пробивается тот самый звук кумуза,
и горло сжимается так, будто кто-то взял струну моей души и дёрнул наотмашь.

И в ту же секунду я перестаю быть пассажиром с билетом в кармане,
я снова мальчишка, который бежит босиком по росистой траве,
а передо мною — оранжевый край неба, который только-только зажгли над седой вершиной,
и где-то внизу, в тумане, уже слышны голоса женщин, что идут к своим коровам,
и звон вёдер, и мягкое мычание, и парное молоко, пахнущее утром и покоем,
а из сакли тянется дымом запах исчезающего хлеба —
тот самый, что не купишь ни в одной пекарне Москвы.

И я вижу дедушку, как он точит косу на рассвете, и каждый взмах камня — как молитва,
и бабушку с серпом в руках, она идёт по мокрой траве, и колосья сами ложатся под её шаги,
а джигиты на конях гонят отару к дальним пастбищам, и пыль поднимается над дорогой,
которая уже давно не знает машин — она заросла густой травой,
и только наши ноги знают её извивы.

Здесь яблоки пахнут не магазинной сладостью, а кислой землёй и солнцем,
здесь картошка, посаженная своими руками, на вкус — как сама жизнь, горячая и мучнистая,
здесь собаки лают не от злости, а чтобы сообщить всем, что я вернулся,
и птицы в лесах поют не для концертов, а потому что не могут молчать,
когда рождается день.

Я слышу этот день — он начинается не со звонка будильника,
а с того, как кто-то открывает дверь хлева, и скрип дерева разносится по всему аулу,
и ветер подхватывает этот скрип, и несёт его к рекам, которые текут холодные и быстрые,
как кровь в моих жилах, когда я вспоминаю, как купался в них и пил с ладоней.

А сейчас я еду в метро, и вокруг — чужие лица, серые, усталые,
они не знают, что такое просыпаться под пение кумуза и звон соловья,
они не знают, что горечь свежей травы может быть слаще любых духов,
и что слёзы не от боли, а от красоты — они текут сами, и я не стесняюсь их.

Душа болит не потому, что плохо, а потому что слишком хорошо
потому что я посадил это всё в себе, и теперь оно растёт и разрывает грудную клетку,
потому что я уехал, но земля не отпускает, она тянет за пуповину памяти,
и каждый звук кумуза — это её голос, она говорит: «Ты мой, ты всегда мой,
даже в этом подземелье».

И я кладу руку на стекло вагона, но вижу не своё отражение,
а не горы, которые стоят за спиной моей бабушки, когда она косит сено,
и я шепчу: «Прости, что я здесь, прости, что не могу быть там,
но я обещаю, что когда-нибудь этот поезд привезёт меня домой,
и я снова увижу оранжевый рассвет, и снова услышу твой голос,
и снова буду пить молоко прямо из ведра, и смеяться от счастья,
потому что нет ничего благороднее, чем земля, которая тебя вырастила,
и нет ничего дороже, чем эти старые горы, которые никогда не предают».