Въедается в кожу и ради забавы
Душит он жертв со спокойной улыбкой.
Это не месть: нет справедливой расправы,
Чтоб жертвы насилия были забыты.
Дышит он ровно, и не сбился пульс.
Ему не нужен повод, мотив или причина.
Я для него — не боль, не крик и не груз,
А просто вещь, сломанная машина.
И самое страшное — не пальцы на горле,
Не хруст позвонков и не липкий страх.
А то, что я верю ему поневоле,
Когда растворяюсь в стеклянных глазах.
Что я заслужила. Что я — пустота.
Что можно стирать меня, ведь я – черновик.
Он даже не тратит на это уста,
Он просто играет. И я — его блик.
Принудил узреть философию скверны,
Принять и сочувствовать ему до конца.
Хотелось быть человеком, наверное,
Но причина поступков не скрасит лица.
Как будто стремится к живому искусству,
Ужас возносит он в культ красоты,
Волю давая извращённому чувству,
Не видит конца и не видит черты.
И я теперь вижу его идеал:
Быть может, кроил из меня совершенство,
Чтоб кто-то в тиши его утешал,
Когда вдруг внезапно закончится детство.
Ощущал ли ребёнком он рук теплоту?
Слышал ли слово «люблю» в тишине?
Был ли кто рядом, когда невмоготу
Ему становилось в собственной тьме?
В мире нормальном нормальных людей
Назад оглянуться не вместно.
Моих границ нет, поэтому я
Сострадала ему так сердечно.
Близость дурманит запахом липы,
Мысли в тумане, а голос дрожит:
“Если вы чувствуете себя уязвимыми,
Знайте, что я ради вас бы погиб”.
Роковая ошибка, промах невинного:
Откуда должна была истину знать,
Что миру открыться, более чем половиною,
Нельзя ни за что и вот так восклицать.
Дни сочтены, мы разлучены временем –
Великим владыкой нашей судьбы.
Порой ощущаю всецело я теменем,
Как сильно страдаю от пустоты.
Руки его теплее ночей, в которые
Я бесконечно страдала,
Пока я пыталась забыть и забить,
Сильнее поджимая под себя одеяло.
Пыталась забыться и его отпустить,
Ведь мне же хватило! Мне больше не надо!
Желаю дышать и быть в мире живых,
Но снова сама возвращаюсь обратно.
Мастерство и изящность восхищение вселяют,
Слежу за руками, трепет и страх,
Легкие воздух мои покидает.
Бессилие сладкое вижу во снах.
Если случается видеться лично –
Это приторный клад для немеющей плоти,
Способной согнуться до треска пластично, –
Всё для того, чтоб не быть одинокой.
Меня не пугает быть одинокой,
Забытой, невидимой, самой по себе.
Боюсь не идти верной дорогой,
Снова и снова возвращаясь к тебе.
Терапия лишь ставит на строгий учет,
Выдает фонарик для мертвого леса.
Никто эти кости за нас не срастет,
Никто не спасет от нашего веса.
Сломаны ноги, мне больно до жути,
В качестве помощи дадут костыли.
Пожелают удачи на нелёгком пути
И скажут что-то вроде “Готово. Пошли!”
Костыль – это помощь, я правда не спорю,
Но есть ли резон, ведь тогда
Я буду идти, в костях слыша горечь,
От шока болит голова.
Мы сами идем добивать себя в двери,
Чтоб кто-то заметил, как мы истекаем.
Нет помощи. Нет ни спасенья, ни веры.
Есть только мы. И мы сами решаем.
Никто не поможет: ни Бог, ни искусство,
Ни руки, что душат, ни те, что нас гладят.
Останется тело, привыкшее к треску,
И грязная память, что ничего не исправить.
Я глажу кожу и ради забавы
Доверяюсь им со спокойной улыбкой.
Это не месть: нет справедливой расправы,
Чтобы его преступления были забыты.

Войдите, чтобы оставить комментарий