«Петля для Призрака»

Очередной день в моей тусклой, непросветной жизни… Печаль всё больше овладевает мной. Как бы хотелось вернуться обратно… Туда, где я был ещё нужен кому-то, кроме моей кошки. Хотя и ей я тоже нужен только тогда, когда ей нужно насыпать корма. Каждый день я нахожу в этой ужасной однушке всё
больше изъянов, которые сделал сам вчера вечером. Вот вчера, например, это были оборванные обои. Сегодня… Да хуй с ним…

Алексей разложился на своей раскладушке, глядя на опустевшую квартиру, и начал задумываться о том, чтобы совершить суицид. Но его планам не суждено было сбыться – самозакапывание в мрачные мысли прервал тройной звонок в дверь.

Алексей ненашутку перепугался, подумав, что это могут быть коллекторы. Но всё же решил посмотреть в дверной глазок. В нем он увидел милую девушку с очень выразительными голубыми глазами.

Алексей, конечно, растерялся, но, недолго думая, открыл дверь.
– Здравствуйте, я ваша новая соседка, вот в аа напротив, – сказала девушка.
– Зд-здравствуйте… – пробормотал Алексей.

Он был очень удивлен. Ведь никогда не видел, чтобы соседи знакомились друг с другом просто так, а не тогда, когда им нужна соль для салатов в Новый год. Причем такое он видел только в фильмах. Так что *никогда* не видел по-настоящему…
– Ой, простите, я не представилась, – спохватилась девушка. – Меня зовут Амелина.
– Меня зовут Алексей. Приятно познакомиться.
– Я тут вам хотела дать корзинку фруктов, – улыбнулась добрая соседка и протянула вперёд небольшую корзину с яблоками и апельсинами.
– С-спасибо… – растерянно произнес Алексей.

Корзина с фруктами, яркая, как вспышка солнца в подвале, пролежала на полу день, потом два. Алексей не трогал ее, будто боялся развеять хрупкое чудо. Но чуда не требовалось. Оно стучалось само.

Соседка Амелина оказалась удивительно… *присутствующей*. Она то забегала “одолжить спичек” (хотя Алексей курил электронку), то “случайно” встречала его на лестнице, возвращаясь с якобы прогулки. Ее голубые глаза находили его взгляд и не отпускали, а улыбка, теплая и чуть застенчивая, растапливала лед в груди. Она говорила о пустяках – о погоде за окном (всегда пасмурной, но в ее устах звучавшей как предвестие весны), о странном шуме в трубах (которого Алексей никогда не слышал), о книгах, которые любила в детстве.

Алексей оттаивал. Сперва робко, как зверек из норы после долгой зимы. Он начал прибираться. Обои, оборванные в пьяном угаре, он заклеил криво, но заклеил. Пыль, копившуюся годами, стер тряпкой. Он даже вымыл единственное окно, сквозь грязное стекло которого раньше видел только тусклое подобие неба. Теперь он видел надежду. Ее имя было Амелина.

Он ловил каждый звук за стеной – ее шаги, тихое напевание, стук чашки о блюдце. Сердце бешено колотилось, когда он слышал, как она выходит. Он научился “случайно” выходить одновременно. Их разговоры в промозглом подъезде становились дольше. Алексей ловил себя на том, что рассказывает ей что-то о себе – обрывки прошлого, глупые детские истории. Она слушала, кивала, ее глаза сияли неподдельным (ему казалось) интересом. Он ловил запах ее духов – легкий, цветочный, какой-то неуловимо знакомый, но не мог вспомнить откуда. Его мир, еще недавно сжатый до размеров раскладушки и кошачьей миски, вдруг обрел новые измерения: коридор, площадку перед ее дверью, ее улыбку, ее голос.

Он влюблялся. Безумно, отчаянно, как утопающий в соломинку. Амелина стала его солнцем, его воздухом, единственным смыслом вставать по утрам. Он ловил себя на мечтах: вот он пригласит ее в гости (и начал лихорадочно убираться еще тщательнее), вот они пойдут в парк (который он не посещал лет десять), вот… Он не смел мечтать дальше, но сама возможность счастья, такая невероятная, опьяняла сильнее любого спиртного. Он перестал пить. Пер эээээхх естал думать о балконе и веревке. Мир обрел краски, пусть и только в ее присутствии.

Но были и странности. Ме.    лкие, почти незаметные на фоне всепоглощающего чувства. Ее руки были всегда прохладными, даже в душном подъезде. Она никогда не  бы ещё бы з  его к себе, всегда встречались на нейтральной территории – в коридоре или на лестнице. Однажды, выйдя буквально следом за ней из квартиры, он не нашел ее ни на лестнице, ни на улице – она будто испарилась, появившись снова через час с пакетом из несуществующего поблизости магазина. “Тебе показалось”, – говорил он себе, отгоняя мурашки. Иногда ее улыбка казалась слишком статичной, как у прекрасно сделанной куклы. А ее разговоры… они всегда крутились вокруг него, вокруг его чувств, его прошлого. О себе она говорила мало и как-то общо, словно списанное с плохой мелодрамы. И фрукты. Она постоянно приносила фрукты – те же яблоки и апельсины, всегда одинаковые, словно купленные раз и навсегда. “Она просто стеснительная”, – убеждал себя Алексей, растворяясь в синеве ее глаз. “Она ангел, посланный мне”. Он верил. Отчаянно хотел верить. Его кошка, ворчавшая у ног, требовавшая корма, казалась теперь назойливым призраком прошлой, ненужной жизни. Он кормил ее все реже, отмахиваясь: “Потом, позже”. Его мысли были заняты только Ею. Единственной. Реальной. Долженствующей спасти его.

Тута
Но сомнения, как черви, точили его изнутри. Чем сильнее он любил, тем острее чувствовал фальшь. Ее постоянная кофточка в любой мороз. Шаги беззвучные на пыльном полу. Глаза, сияющие, но… пустые где-то в глубине. Как у картинки. “Не спи, дурак,” – шипел все громче тот самый внутренний голос, голодный и злобный. – “Она не твоя. Она вообще не здесь. Это ловушка. Чтобы ты, надеясь, страдал дольше и больнее”.

На седьмой день (или это был двадцатый? Время потеряло смысл) Алексей стоял у своей двери, сердце бешено колотясь не от любви, а от жгучего, панического страха. Он слышал, как открылась ее дверь. Как ее легкие шаги замерли на площадке. Его рука, потная и дрожащая, рванула дверную ручку.

– Амелина! – хрипло вырвалось у него, голос чуждый, полный обвинения. – Кто ты?! Зачем?! Кто тебя прислал?!

Она обернулась. Спокойно. Ее голубые глаза смотрели на него с тем же знакомым выражением – смесью доброты и легкого недоумения. Как на первого дня.
– Алексей? Что случилось? Я твоя соседка…
– ВРЕШЬ! – заорал он, и ярость, копившаяся неделями сладкого обмана, смешанная с ужасом перед потерей последней соломинки, вырвалась наружу. – Ты не настоящая! Ты призрак! Ты дьявол! Ты пришла сломать меня окончательно! Ты… ты продлеваешь мои муки!

Разум отключился. Красная пелена ненависти и отчаяния застила все. Этот образ, эта ложная надежда, этот свет, оказавшийся гнилым фонарем над пропастью – все слилось в один слепой, разрушительный порыв. С диким, нечеловеческим воплем Алексей бросился на нее, на эту проклятую иллюзию своего возможного счастья. Он вцепился руками в то место, где должна была быть ее хрупкая шея, и с безумной силой рванул на себя, ожидая ощутить хрупкость, услышать хруст, уничтожить этот кошмар.

Но вместо фарфора под пальцами оказалась теплая, плотная, живая плоть. Вместо безмолвного исчезновения раздался ужасающий, хриплый предсмертный стон, перекрывший его собственный крик. Красная пелена рассеялась на одно ледяное, ослепительно ясное мгновение.

Перед ним, корчась на грязном кафеле подъезда, был незнакомый мужчина. Почтальон? Сосед снизу? Алексей не узнавал. Знакомо было только выражение абсолютного ужаса и непонимания на его багровеющем лице. На шее мужчины, там, куда впились пальцы Алексея, зияли кровавые борозды. Изо рта пузырилась алая пена. Глаза остекленели. Тишину разрывало лишь его собственное хриплое дыхание и страшное бульканье умирающего.

Амелины не было. Нигде. Как будто ее и не существовало. Только он, окровавленные руки и умирающий незнакомец, которого он принял за свою галлюцинацию.

Ледяной ужас, тошнотворный и всепоглощающий, обрушился на Алексея. Он отпрянул, глядя на свои руки, на ужас на полу. Он не видел почтальона. Он видел *ее*. Он напал на призрак… и убил живого. УБИЛ.

С диким воплем, уже не ярости, а чистейшего, первобытного ужаса перед тем, что он натворил, перед безумием, захлестнувшим его с головой, Алексей рванул в свою квартиру, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, сползая на пол. Сердце колотилось, рвалось из груди. Он убил человека. Он сошел с ума. Полностью. Окончательно. Иллюзия любви привела его к самой чудовищной реальности.

И тут, сквозь шум крови в ушах, он вспомнил. Кошку. Когда он в последний раз кормил ее? После встречи с Амелиной… после того, как эта иллюзия заполнила все его мысли, вытеснила все… Он не насыпал корм. Дни. Несколько дней? Недели? Время спуталось.

Словно во сне, он пополз по полу в угол, где стояла миска. Она была пуста. Сухая. Покрытая слоем пыли. Рядом, под батареей, лежал маленький, худой комочек серой шерсти. Его кошка. Она лежала на боку, не шевелясь. Глаза были открыты, тусклые, невидящие, покрытые легкой пленкой. Шерсть взъерошена, ребра проступали жутко четко под кожей. Она умерла. От голода. От жажды. От полного забвения. Пока он упивался своим безумным романом с призраком, он убил единственное живое существо, которому был *реально* нужен. Которое *реально* его ждало и любило безо всяких условий. Которое он предал ради миража.

Он протянул дрожащую, окровавленную руку, дотронулся до холодного, жесткого бока. Ничего. Ни звука. Ни малейшего движения. Только пустота. Окончательная, бесповоротная пустота. Холоднее, чем в самой могиле.

Тогда Алексей тихо поднялся. Спокойно. Все чувства ушли. Вся ярость, весь ужас, вся иллюзорная любовь – испарились. Осталась только ледяная, кристально ясная тишина в голове и абсолютное понимание. Он не просто сошел с ума. Он стал монстром. Он убил невинного человека. Он убил единственное, что по-настоящему любил и что любило его. Иллюзия счастья привела его к абсолютной, беспросветной тьме.

Он прошел на балкон. Холодный ветер бил в лицо, но он его не чувствовал. Веревка, старая, крепкая, висела там, где он ее оставил до того первого, рокового звонка. До появления *ее*. До начала конца. Он накинул петлю. Последнее, что он увидел перед тем, как шагнуть в пустоту, был маленький серый комочек под батареей в опустевшей, ужасной однушке – немой свидетель его падения и его последней, страшной измены. Пустота звала. На этот раз он не колеблясь ответил на ее зов. Все было кончено. Тишина.