Среди нощи глухой, на погосте репейном
Покойник в саване гнилом грыз персты с молитвой поганой,
Истекая сукровицей червиво-зловейной,
Хохотал, икая черепа осколками рано.
Жаба с синим пламенем ползла по спине утопленницы,
А та, чрево отверзши, псалом пела навыворот,
Извергая сгустки слизи из гнилой глотницы,
И куриные потроха мешая с гноем и сыворот.
Вселенная, как ветошка грязная, выжалась над купелью с червями,
Капли падали с хлюпом в глотку разлагающегося кота.
И из ноздрей мира текла вермишелевая слизь с островами
Гноя — им мажут бутерброды лысые гусениц рта.
А дева в струпьях и прыщах носила в подоле фартука
Тёплую жижу от варки дохлых голубей,
Напевая несуразицу — от ней уши в трубочку, а скулы
Съёживались, ибо кровь сворачивалась в творог с запахом козьих яслей.
Но слушай: сей сказ — не для сна и не для угара.
Мир жесток и мерзостен. Но ты закрыл глаза, душа — как тара.
Ты мнишь себя иным, не гнойным, не червивым, не склизким,
А взглянь со стороны в ночное зеркало — узнаешь близким.
Тот покойник, что грызёт персты — твой брат по крови.
Та жаба на спине — твой истинный вензель на темени.
Ты сам — та дева с голубиной жижей в любви и в кроем
Собственных внутренностей. Нет разницы между всеми.
Вот тебе и весь сказ — без начала, конца и подкладки,
Аки блевотина пьяного чорта на скользкой паперти мирозданья.
Но кто понял, что дерьмо своё носит в собственной лопатке, —
Тот, может, впервые увидит не тьму, а её очертанья.
Войдите, чтобы оставить комментарий