«Пари»

В палате хосписа «Тихий берег» было два окна. Из одного виднелась чахлая берёза, из другого — стена соседнего корпуса. Сергей Петрович, бывший инженер с раком лёгких, занимал койку у берёзы. Марк Аронович, философ по образованию и сапожник по жизни, умиравший от цирроза, лежал у стены.

Они ненавидели друг друга с первого дня.

— Вы дышите как паровоз, — сказал Марк Аронович на третий день их общего пребывания в аду. — Специально, что ли?

— А вы воняете, — ответил Сергей Петрович, не открывая глаз. — Это ваша печень так извивается или характер?

Ссоры стали единственным доступным видом спорта. Потом — единственным смыслом. Потом — жизнью.

Спорили обо всём: кто громче кашляет, чья сиделка добрее, чей букет дольше простоит в банке. Но главный вопрос оформился сам собой, как гнойный нарыв: кто из них умрёт первым?

— Я, — с неожиданной гордостью заявил Марк Аронович, когда медсестра Надя в десятый раз поправила ему капельницу. — У меня отказ печени — это быстро. А вы, Сергей Петрович, будете ещё месяц задыхаться. Унылое зрелище.

— Месяц? — Инженер приподнялся на подушках, и его запавшие глаза сверкнули. — Да вы трезвенником стали только на кладбище. Ваш цирроз — это ленивая смерть. А мой рак… он меня убьёт красиво.

— Красиво не умирают, — философски заметил Марк Аронович. — Умирают нелепо. И я умру позже вас.

— Спорим?

— На что?

— На жизнь, — сказал Сергей Петрович и сам удивился своим словам.

Марк Аронович помолчал. Потом улыбнулся — впервые за много лет не язвительно, а почти по-детски.

— Идёт.

Пари было абсурдным. Оба смертника спорили о том, кто дольше протянет в палате, где потолки пахнут хлоркой, а время течёт как расплавленный свинец.

Но правила они придумали сами.

Каждое утро Марк Аронович незаметно высыпал в тумбочку соседа лишние таблетки — те, что врачи прописали для снятия боли. «Пусть живёт, гад», — бормотал он, стараясь не шуметь. А Сергей Петрович, дождавшись, когда старик уснёт, отключал его кислородный концентратор ровно на три минуты. «Крепче организм станет», — оправдывался он перед совестью, которая уже почти не просыпалась.

Они подкидывали друг другу жизнь. Как горячую картофелину, которую невозможно удержать, но и бросить жалко.

На восемнадцатый день Сергей Петрович не выключил аппарат. На девятнадцатый Марк Аронович не подсыпал таблетки.

Они лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию соседа. Если дышит — значит, жив. Если жив — значит, я ещё не проиграл. Если не проиграл — значит, есть завтра. А завтра — это много.

— Сергей Петрович, — позвал Марк Аронович в два часа ночи.

— Чего?

— Вы спите?

— Нет, чёрт возьми. Я умираю.

— Я тоже умею. Слушайте… а что, если мы оба…

— Не договаривайте.

— …выиграем?

Тишина стала плотной, как ледяная корка. Потом Сергей Петрович засмеялся. Сначала тихо, потом громче, и смех перешёл в кашель, а кашель — в хрип.

— Дурак вы, Марк Аронович. Мы оба проиграли в тот момент, когда родились.

— Это вы проиграли. А я выиграл пятьдесят три года. Хороших, между прочим.

— Не верю.

— И не надо. Я сам не верю. Но сейчас — верю.

Утром пришла медсестра Надя и застала странную картину: оба пациента сидели на койках, хотя вставать им категорически запрещалось. Сергей Петрович держал банку с букетом из той самой берёзы — её срезал соседский мальчик неделю назад. Марк Аронович сжимал пустую кислородную маску.

— Вы чего? — испугалась Надя.

— А мы пари заключили, — сказал Сергей Петрович.

— Кто дольше проживёт, — добавил Марк Аронович.

— И кто выигрывает?

Старики переглянулись. И оба покачали головами.

— Никто, — сказал Сергей Петрович.

— Оба, — поправил Марк Аронович. И усмехнулся по-своему, по-философски: — В жизни можно только проиграть. Выигрывать в ней не умеют. А вот в смерти… в смерти, Наденька, бывает ничья.

Они умерли в один день. Не по расписанию врачей, не по прогнозам — просто легли утром и не проснулись. Их руки почти касались через проход между койками.

Надя потом говорила: Сергей Петрович улыбался. А Марк Аронович — нет. Он вообще никогда не улыбался при жизни.

Но, может быть, там, где они оказались, научится.