Раннее утро. Я на лавочке. Парк пустой, только голоса людей вдалеке слышны, и солнце только просыпается — так, подсвечивает листву берёз золотыми лучами.
Я сижу, смотрю куда-то вдаль. Тишина. И тут — прыг. На лавочку, в полуметре от меня, падает комок рыжей шерсти. Кот. Но не обычный. Смотрит так будто я ему должен справку от психиатра предъявить.
Взгляд у него круглый, подозрительный, усы в разные стороны лохматые. И я прямо слышу его мысли, потому что он их даже не пытался спрятать:
“Ты чего пришёл? Пять утра! Пять! Ты вообще в курсе, что нормальные люди в пять спят? Ты что вообще с приветом? Или ты тут прячешься, чтобы подсмотреть, как я умываюсь за тем кустом? Уходи. Ты сумасшедший. Я тебя не звал. У меня планы: сначала вылизать лапу, потом сделать вид, что я большой зверь, как медведь… или волк, потом поспать на солнце, пока от тебя тут ливень не пошёл! А ты со своим лицом… Иди вон отсюда с лавочки! Это моя лавочка! Я тут главный сумасшедший, понял?”
Я пытаюсь открыть рот ответить — и вдруг всё плывёт, будто я во сне. Берёзы сворачиваются в спираль. Кот распадается на пушинки.
Сухой щелчок. Капельница. Белый потолок. И запах лекарств.
Я в больнице. Палата на троих, но соседи спят. Окно зашторено, непонятно что там – на улице. И на подоконнике — он. Рыжий. Тот самый кот. Мой кот. Который почему-то всё равно здесь.
Он меня видит. Мои открытые глаза. Он меня слышит. Каждый мой вдох и выдох.
И я снова слышу его мысли. Только теперь совсем другие:
“О, проснулся. А я уж думал, будешь вечность дрыхнуть. А ты мне кстати весь план испортил! Я сейчас на тумбочке эту вазу с цветами видел… она такая… как бы тебе объяснить… круглая и большая, наверное. И стоит на самом краю. Знаешь, как здорово она, наверное, будет на полу лежать? Особенно утром. Можно разок? Ну пожалуйста. Ну один разбитый сосуд… то есть сосуд не сосуд, а ваза. Я аккуратно, лапой пошевелю. Ладно, так уж и быть. Спи, я пока посторожу. Но если она сама упадёт — я не виноват. Правда. Это ветер. Ну или ты, может быть… совсем чуть-чуть. Ты во сне рукой дёрнул”.
Он жмурится. И тёплый, взъерошенный его бок прижимается к моему плечу. поверх больничной простыни.
А я думаю: не всё ли равно, кто из нас сумасшедший. Главное вот что — вазу эту всё-таки жалко.
Войдите, чтобы оставить комментарий