«Частоты»

ГЛАВА 1 – «Тишина в наушниках»

Автобус трясло. Осенний дождь стучал по крыше, так что даже в наушниках было слышно – глухой ритм, не совпадающий с музыкой. Артём сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как город расплывается в мутных потёках. Дома, деревья, остановки — всё теряло чёткость, становилось декорацией к фильму, который он сам себе поставил.

В наушниках играла «Я хочу быть с тобой». Бутусов пел про комнату с белым потолком и про то, как кто-то пытался повеситься, но передумал. Артём слушал эту песню сотни раз и каждый раз находил в ней что-то новое. Сегодня — строчку про «я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой, а я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой». Навязчивое повторение, похожее на молитву. Он думал: можно ли так хотеть быть с человеком, если человека этого ещё нет? Или есть, но ты его не встретил? Или встретил, но не знаешь, что это он?

Он переключил трек. «Батарейка» группы «Нервы» — более современно, более зло. «Я хочу играть с тобой в опасные игры». Артём усмехнулся про себя. Строчка звучала как издёвка. Он ни с кем не играл. Он ни с кем не был достаточно смелым, чтобы начать игру.

Автобус дёрнулся, затормозил. Зашли люди — мокрые, злые, с капюшонами на лицах. Артём машинально уменьшил громкость, хотя музыка всё равно звучала только для него. Привычка — прятаться даже там, где тебя не видят.

Он достал телефон. Открыл Telegram. Канал назывался «частоты» — с маленькой буквы, потому что заглавные казались ему слишком громкими. Подписчиков — ноль. Он специально не отправлял ссылку никому и не искал читателей. Этот канал был как комната с белым потолком из песни Бутусова — место, где можно быть собой и не бояться, что кто-то войдёт без стука.

Последнее сообщение — голосовое. Он записал его вчера ночью, когда не мог уснуть. Артём нажал на воспроизведение, прибавил громкость на телефоне, и собственный голос зазвучал в наушниках — тихий, хрипловатый, неуверенный.

«Я сегодня подумал: а что, если я просто не умею? Ну, жить. Как будто всем раздали инструкции, а мне забыли. Или я прослушал. И теперь все вокруг знают, как быть нормальными, а я просто… имитирую. Улыбаюсь, когда надо. Отвечаю “нормально”, когда спрашивают “как дела”. Смеюсь над шутками, которые меня ранят. И никто не замечает. И это хорошо — что не замечают. Наверное, хорошо».

Он выключил запись. За окном проплыла заброшенная стройка — бетонный скелет, облепленный граффити. Артём знал там каждый угол. Он рисовал там, когда становилось совсем невыносимо. Не умел рисовать — по крайней мере, так он всем говорил. Но когда накрывало — гневом, или странной злой энергией, или наоборот пустотой такой глубины, что хотелось орать, — он шёл туда с баллончиком, купленным в хозяйственном, и рука сама выводила линии. Лица, фигуры, слова — резкие, угловатые, почти страшные. Он никому не показывал. Это было слишком личным. Слишком честным.

Автобус остановился у школы. Артём выдернул наушники, сунул телефон в карман и вышел под дождь. Холодные капли сразу попали за шиворот. Он поёжился и поднял воротник куртки.

На крыльце уже стояли свои — Димон, Ваня и Лёха. Его компания. Друзья. Артём подошёл, кивнул.

— О, Тёмыч! — Димон хлопнул его по плечу мокрой ладонью. — Ты чё такой смурной? Опять под свой депрессивный рок страдал?

— Это не депрессивный рок, — сказал Артём, выдавливая улыбку. — Это классика русского рока.

— Классика — это «Сектор газа», — заржал Ваня. — А у тебя там бабы какие-то ноют.

Артём хотел сказать, что «Нервы» — это не «бабы ноют», и что тексты у них нормальные, и что вообще какая разница, кто слушает что. Но он не сказал. Пожал плечами, улыбнулся шире.

— Ну, у каждого свой вкус.

— Вкус у тебя — говно, — подытожил Лёха, и все засмеялись.

Артём засмеялся вместе с ними. У него хорошо получалось смеяться, когда не смешно. Годы практики.

В классе было душно. Пахло мокрой одеждой и мелом. Артём сел на своё место у окна, достал тетрадь, но смотреть на доску не мог. Мысли текли куда-то в сторону — к голосовому сообщению в пустом канале, к дождю, к песне Бутусова. Он думал о том, что, наверное, каждый человек — это частота. У кого-то громкая, у кого-то тихая, у кого-то радио, у кого-то шум. И единственная трагедия — когда твоя частота ни с кем не совпадает.

— Артём! — голос учительницы. — Ты с нами?

Он вздрогнул. Поднял голову. Класс смотрел на него с тем особым любопытством, с каким смотрят на того, кого поймали на странности.

— Да, — сказал он. — Я здесь.

Но ему казалось, что он где-то совсем не здесь.

ГЛАВА 2 – «Шутка»

Школа гудела. Большая перемена — двадцать минут свободы, когда коридоры наполняются хаосом из криков, смеха и хлопающих дверей. Артём стоял у подоконника на втором этаже и смотрел в телефон. Листал сохранёнки в Telegram — скриншоты песен, какие-то цитаты, фотографии неба. Он не искал ничего конкретного. Просто прятался.

— Тёмыч, ты чё там залипаешь? Опять порнуху смотришь?

Димон возник из ниоткуда и выхватил телефон из рук. Артём дёрнулся, попытался перехватить, но Димон уже держал экран перед лицом, театрально щурясь.

— Та-а-ак, чё тут у нас? «Канал: частоты». Ого, звучит как какая-то херня для депрессивных девчонок.

— Отдай, — сказал Артём. Голос получился тише, чем он хотел.

— Да не ссы, не читаю. — Димон вернул телефон, но не ушёл. Облокотился рядом на подоконник. — Слушай, я хотел спросить. Ты вчера опять мимо прошёл после уроков. Мы в парк пошли, а ты слился. Чё с тобой?

Артём пожал плечами.

— Домой надо было. Башка болела.

— Башка у него болела. — Димон хмыкнул. — Ты постоянно болеешь. Может, тебе витамины пропить?

— Может.

— Или музыку свою смени. У тебя от неё депрессия.

— У меня нет депрессии, — сказал Артём и улыбнулся. — Это просто музыка.

Он врал. Вернее, говорил правду, но не всю. Он не знал, есть ли у него что-то. Он не гуглил симптомы — боялся, что найдёт слишком много совпадений. Но чувство было такое: как будто он смотрит на мир через стекло. Или как будто мир смотрит на него через стекло. И между ними всегда что-то есть — прозрачное, холодное, неразбиваемое.

Подошли Ваня и Лёха. Ваня держал в руках телефон, из которого доносился какой-то бит — тяжёлый, басовый, модный.

— Слушайте, пацаны, это новая тема от Моргенштерна? — спросил Лёха.

— Не, это какой-то андеграунд, — Ваня прибавил громкость. — Слышите, как качает? Вот это музыка, а не вот это вот всё.

Он кивнул на Артёма.

— А что у меня? — спросил Артём.

— Ты вчера при мне включил группу, которая ноет про «самый дорогой человек». Я чуть не повесился.

— «Нервы» — это нормальная группа, — сказал Артём.

— Нормальная для тех, кому пятнадцать лет назад было пятнадцать.

— Или для тех, кто щас в душе плачет, — добавил Лёха.

Они засмеялись. Артём засмеялся вместе с ними. Смех получился хороший — искренний на слух, с правильным выдохом. Он даже сам почти поверил.

— Ладно, меломаны, — Димон хлопнул ладонью по подоконнику. — Пошли в столовку, а то щас опять одни булки останутся.

Они двинулись по коридору. Артём пошёл с ними. Но внутри уже что-то тихо ныло — как нота, взятая не в лад. Шутка про «в душе плачет» попала туда, куда не должна была попасть. Потому что да, он плакал. Иногда. В душе — потому что там не слышно. Или ночью, уткнувшись в подушку. Но он никому об этом не говорил, и то, что Лёха угадал случайно, — это было почти как удар под дых.

В столовой пахло выпечкой и моющим средством. Артём взял чай и булку с корицей, сел за стол. Ребята обсуждали кого-то из параллельного класса — кажется, новенькую. Артём слушал вполуха.

— Говорят, она из Питера переехала.

— А чё в нашу дыру-то?

— С родителями развод, вроде. С матерью живут.

— Симпатичная?

— Ну так, на любителя.

Артём откусил булку. Чай был горячим, обжигал нёбо. Он думал о новенькой. Не о том, какая она, — он её даже не видел. А о том, что кто-то переезжает из большого города в эту дыру, и это кажется концом света, а для него наоборот — уехать из этого города было единственной мечтой. Сменить координаты. Исчезнуть и возникнуть где-нибудь заново, другим человеком. Таким, который не врёт друзьям, не боится отца и не записывает голосовые в пустой канал, потому что больше некому рассказать.

После столовой он пошёл в туалет на третьем этаже — дальний, туда почти никто не ходил. Закрылся в кабинке, сел на крышку унитаза и достал телефон.

Открыл канал. Нажал «записать голосовое». Пауза. Красный кружок пульсировал, отсчитывая секунды.

«Они не понимают, — сказал он тихо. — Или это я не понимаю. Может, я правда какой-то странный. Может, надо просто слушать то, что слушают все, и тогда станет легче. Но я не могу. Когда я включаю то, что слушают они, у меня внутри ничего не отзывается. А когда включаю своё — отзывается, но больно. И я не знаю, что лучше — ничего или больно».

Он остановил запись. Посмотрел на экран. Сообщение ушло в канал, и счётчик просмотров остался на нуле. Пустота, в которую он говорил, не отвечала. Но ему всё равно становилось легче. Как будто он выдыхал яд.

Зазвенел звонок. Артём вышел из кабинки, сполоснул руки холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Обычный парень. Глаза чуть красные, но можно списать на недосып. Он поправил чёлку и вышел.

На лестнице столкнулся с кем-то. Поднял голову, чтобы извиниться, и замер.

На ступеньку выше стояла девушка. Проводные наушники болтались на шее, из них доносился еле слышный звук — бас, голос, что-то знакомое. Она посмотрела на Артёма и чуть улыбнулась — просто вежливо, потому что столкнулись.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, — ответила она и пошла дальше, вниз по лестнице.

Артём обернулся. Провод от наушников качался в такт шагам. И тут он понял, что за музыка играла. Это была «Группа крови» — «Кино». Песня про странное место, где нет героев и где не ждут перемен.

Он хотел окликнуть её. Спросить, правда ли это «Кино». Сказать, что у него тоже есть этот альбом. Но вместо этого просто стоял и смотрел, как она уходит. И внутри что-то дёрнулось — та самая нота, которая не в лад.

Вечером он записал в канал: «Я видел человека, который слушает Цоя в проводных наушниках. В 2026 году. Мне кажется, это что-то значит. Мне кажется, это знак. Или я просто хочу верить в знаки. Я всегда хочу верить в знаки».

ГЛАВА 3 – «ДОВЕРИЕ»

Вечер пятницы пах жареной картошкой. Мать оставила сковородку на плите и убежала на ночную смену — работала медсестрой в районной больнице. Артём сидел за столом и ковырял вилкой остывшие ломтики. Есть не хотелось.

Входная дверь хлопнула, и в коридоре раздался голос:

— Я дома! И я привезла печенье.

Аня. Артём встал из-за стола быстрее, чем сам ожидал. Старшая сестра стояла в прихожей, стряхивая капли дождя с куртки. Сумка через плечо, мокрые волосы, усталая улыбка.

— Ну привет, Тём, — она обняла его одной рукой, второй уже протягивая пакет. — Держи. С корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

Он взял пакет и зачем-то заглянул внутрь, хотя и так знал, что там. Просто чтобы занять руки.

Они сидели на кухне. Аня заварила чай, налила себе и ему. Разговаривали обо всём понемногу — об её учёбе, о подруге, с которой она снимала квартиру, о смешном преподавателе, который носил галстук с покемонами. Артём слушал и кивал. Иногда смеялся — по-настоящему, не как с друзьями. С Аней было легче. С ней не нужно было всё время держать лицо.

— А ты как? — спросила она, размешивая сахар. — Школа?

— Школа — школа, — Артём пожал плечами. — Ничего нового.

— Друзья?

— Нормально.

Аня посмотрела на него поверх кружки. У неё был такой взгляд — она словно видела на пару сантиметров глубже кожи.

— Ты какой-то варёный в последнее время. Я по телефону слышу. И сейчас вижу.

— Просто устал. Нагрузка большая.

— Тём.

Она ничего не добавила. Просто произнесла его имя так, как произносила в детстве, когда он падал с велосипеда, — спокойно, но с готовностью подхватить.

Артём отвёл глаза.

— Всё нормально, Ань. Правда.

— Ты врёшь.

— Не вру.

— Ты врёшь, но я не давлю, потому что ты закроешься ещё сильнее, — она отпила чай. — Просто знай: если что — я здесь. Хоть ночью, хоть в пять утра. Я возьму трубку.

Артём кивнул. В горле встал ком. Он проглотил его вместе с чаем.

— А как папа? — спросила Аня.

— Как обычно. Молчит. Смотрит телевизор. Иногда кивает.

— Он не злой, Тём.

— Я знаю.

— Он просто не умеет. Его самого так растили — без разговоров, без «я тебя люблю». Бабушка рассказывала: дед вообще ни разу его не обнял. Ни разу за всю жизнь.

Артём хотел сказать: «А я тут при чём? Почему я должен страдать из-за того, что какого-то прадеда не научили обниматься?» Но он промолчал. Потому что Аня не заслужила его злости. Она вообще ничего плохого не сделала.

— Ладно, я в душ, — Аня встала, потрепала его по голове. — Не кисни.

Она вышла, а Артём остался сидеть. Смотрел на её кружку, на которой остался след помады. Думал о том, что Аня — единственный человек, с которым он почти настоящий. И даже ей он не может рассказать всё. Потому что, если рассказать — она расстроится. Будет волноваться. Может, даже возьмёт академический отпуск и вернётся домой, чтобы быть с ним. И это будет его вина. Ещё одна вещь, которую он испортил.

Телефон завибрировал. Не сообщение — просто уведомление о том, что батарея садится. Артём открыл Telegram. Канал «частоты». Нажал «записать».

«Сестра приехала. Она спрашивает, всё ли у меня хорошо. Я говорю “да”. Я всегда говорю “да”, когда хочется кричать. Иногда мне кажется, что я весь состою из крика. Просто он беззвучный. Как ультразвук — никто не слышит, кроме меня».

Он остановил запись. Положил телефон экраном вниз.

За стеной шумела вода в душе. Аня что-то напевала — кажется, песню из старого мультфильма. У неё был хороший голос. Лёгкий.

Артём закрыл глаза и попытался представить, что будет через год. Или через два. Сможет ли он уехать? Поступить куда-нибудь, снять квартиру, начать с нуля? Или так и останется здесь — в этом городе, в этой кухне, с этим комом в горле?

Мысль оборвалась. Пришла другая — знакомая, скользкая: «А может, не будет никакого “через год”? Может, всё закончится раньше?»

Он помотал головой, как будто мысль можно было вытряхнуть. Открыл глаза. Взял вилку. Начал есть холодную картошку.

Вкуса не было.

ГЛАВА 4 – «Отец»

Отец пришёл поздно. Артём услышал, как хлопнула входная дверь, как тяжёлые шаги прошли в коридоре, как скрипнул диван в гостиной. Он лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Свет не включал.

Телевизор в гостиной забормотал — новости, футбол, что-то ещё. Отец всегда включал телевизор, как только приходил. Не чтобы смотреть. Чтобы не было тишины.

Артём встал и пошёл на кухню за водой. Проходя мимо гостиной, заглянул. Отец сидел на диване, не сняв рабочую куртку. На экране мелькали какие-то цифры — то ли биржевые сводки, то ли счёт футбольного матча.

— Привет, — сказал Артём.

Отец обернулся. Кивнул.

— Привет.

Пауза. Артём ждал, что будет дальше. «Как дела?», «Что в школе?», «Ты ел?». Но отец просто смотрел на него — и как будто не знал, что ещё сказать. Его лицо было усталым. Не злым. Не холодным. Просто усталым и растерянным — как у человека, который всю жизнь пытался угадать правила игры, но ему так и не выдали инструкцию.

— Чаю хочешь? — спросил Артём.

— Не, я сыт.

Опять пауза. Артём кивнул и пошёл на кухню. Налил воды из чайника, выпил, глядя в тёмное окно. За стеклом шёл дождь. Где-то далеко лаяла собака.

Он вдруг с ужасом понял, что боится стать таким же. Таким же неспособным сказать простые слова. Таким же закрытым, замкнутым, неловким в собственной любви. Что, если он уже такой? Что, если Соня — или любая другая девушка — посмотрит на него и увидит то же, что он сейчас видит в отце? Эмоционального инвалида.

В канал ночью: «Отец не умеет любить. Меня. Маму. Сестру. Он не виноват — его не научили. Но от этого не легче. Я смотрю на него и боюсь. Вдруг я такой же? Вдруг неумение любить передаётся, как цвет глаз или форма носа? Вдруг я сломаю того, кто попытается быть со мной?»

ГЛАВА 5 – «Соня»

Понедельник начался с дождя. Артём пришёл в школу мокрый, потому что забыл зонт в автобусе. На первом уроке он сидел и рисовал в тетради абстрактные линии — не талантливо, просто чтобы занять руки.

В столовой было шумно. Артём взял чай и сел за свой обычный стол. Друзья обсуждали какой-то рэп-баттл. Он не вслушивался.

И тут он её увидел.

Она стояла в очереди — невысокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. На шее болтались те самые проводные наушники. Сегодня она была в растянутом свитере и джинсах с заплаткой на колене. Вид — как будто ей всё равно, что надеть. Или как будто она специально одевалась так, чтобы оттолкнуть тех, кто судит по одёжке.

— Новенькая, — сказал Димон, заметив его взгляд. — Из Питера. С матерью живут. Мать — учительница, кажется.

— А отец?

— Развелись. Говорят, она сюда сбежала от него.

— Сбежала? — переспросил Артём.

— Ну, не в прямом смысле. Просто решила жить с матерью, а мать сюда переехала. Работа тут.

Артём смотрел на неё. Она взяла чай с булочкой и села за пустой стол у окна. Достала книгу — настоящую, бумажную — и начала читать, не глядя по сторонам. Как будто она не в школьной столовке, а где-то совсем в другом месте.

— Странная, — сказал Лёха.

Артём ничего не ответил. Он смотрел на наушники. Ему хотелось узнать, что в них играет сейчас. Ему хотелось спросить.

Но он не спросил. Просто допил чай и пошёл на урок.

В канале вечером: «В столовой сидела новенькая. Она читала книгу и ни на кого не смотрела. Мне кажется, она тоже живёт на другой частоте. Как я. Как будто вокруг все на FM, а мы на AM. И никто не ловит наш сигнал. Мне страшно подойти. Но ещё страшнее не подойти».

ГЛАВА 6 – «Стена»

Четверг. Контрольная по математике. Артём смотрел на задачи и не понимал ни одной. Цифры расплывались, превращались в какие-то иероглифы. Учительница ходила между рядами, и её каблуки стучали, как метроном.

Он думал о Соне. За последние три дня он видел её ещё дважды — в коридоре и возле библиотеки. Оба раза она была в наушниках. Оба раза он хотел заговорить и не решился.

— Артём, у тебя всё хорошо? — учительница остановилась у его парты. — Ты уже десять минут смотришь в одну точку.

— Я… можно выйти?

— Куда?

— В туалет. Мне нехорошо.

Она кивнула. Артём вышел из класса, прошёл по пустому коридору, спустился на первый этаж. У двери в раздевалку он остановился. Сердце стучало слишком быстро. Ладони вспотели. Воздуха не хватало.

Паническая атака. Он уже знал, как это называется. Знал, что она пройдёт. Но знание не помогало. Каждый раз было ощущение, что именно сейчас — конец. Что сердце не выдержит. Что он сейчас умрёт на грязном полу школьной раздевалки, и как глупо это будет выглядеть.

Он прислонился к стене и закрыл глаза. Попытался дышать. Вдох — раз-два-три-четыре. Выдох — раз-два-три-четыре-пять-шесть.

Через минуту отпустило. Или через пять. Время в такие моменты текло странно.

Он не вернулся на урок. Вместо этого вышел через запасной выход и пошёл к заброшенной стройке.

Стройка стояла на окраине — бетонный скелет многоэтажки, которую начали строить лет десять назад и бросили. Местные говорили, что застройщик разорился. Артём приходил сюда, когда становилось совсем невыносимо. Здесь никого не было. Только ветер, пыль и его собственные рисунки на стенах.

Он достал из рюкзака баллончик. Чёрный матовый. Потряс, прислушался к стуку шарика внутри. И начал рисовать.

Рука двигалась сама. Он не думал о том, что делает. Линия за линией — и на бетонной стене проступала фигура. Человек без лица, с раскинутыми руками. То ли кричащий, то ли пытающийся взлететь. Из груди человека выходили лучи — или это были трещины?

Артём отступил на шаг. Посмотрел на рисунок. Он получился страшным. Но в нём была правда. Та правда, которую он не мог сказать словами.

— Чёрт, — прошептал он. — Я не умею рисовать.

Но он знал, что врёт.

В канале вечером: «Я опять рисовал. И опять получилось что-то, что я не могу объяснить. Почему у меня выходит только тогда, когда больно? Почему я не могу просто сесть и нарисовать что-то красивое? Почему из меня лезет только это? Я боюсь своих рисунков. Но ещё больше боюсь, что однажды они закончатся. Потому что тогда от меня не останется вообще ничего».

ГЛАВА 7 – «Канал»

Ночь. Артём лежал в кровати и смотрел в потолок. Спать не хотелось. В голове крутились обрывки дня: контрольная, паническая атака, стройка, рисунок. И Соня. Она была фоном — как музыка, которую он слушал постоянно, даже когда наушники лежали в кармане.

Он открыл свой канал. Записи лежали одна под другой — аккуратной хронологией его боли. Он пролистал вверх, к самому началу. Первое сообщение — пять месяцев назад. Тогда он просто написал: «Я создал этот канал, чтобы говорить. Мне некому говорить».

Странно было перечитывать. Как будто он смотрел на себя со стороны — на чужого парня, который записывает голосовые в пустоту. И в то же время он был этим парнем. Каждое слово — правда.

Новое сообщение: «Соня. Её так зовут — я узнал. Она из Питера. Она слушает “Кино” в проводных наушниках. Я не знаю, почему это так важно. Но мне кажется, что она — как я. Только смелее. Она не прячется. Она сидит в столовке с книгой и ни на кого не смотрит. И ей плевать, что о ней думают. Я хочу быть таким. Я хочу быть с ней».

Он нажал «отправить» и тут же почувствовал стыд. Зачем он это написал? Кто он такой, чтобы думать о ней? Она его даже не заметила. А он уже строчит сообщения в пустой канал, как будто это что-то значит.

И всё же это значило. Он не мог объяснить, но значило.

ГЛАВА 8 – «Случайность»

Библиотека. Артём сидел в дальнем углу, за стеллажом с энциклопедиями. Он прятался от последнего урока — физкультуры. Бегать в мокром спортзале под свист тренера было выше его сил.

Он листал книгу по истории искусства — старую, с пожелтевшими страницами. Репродукции картин: Ван Гог, Мунк, какие-то авангардисты. Он смотрел на них и думал, что его рисунки на стенах — это не искусство. Просто крик. Просто способ не сойти с ума.

— Можно?

Он вздрогнул и поднял голову. Соня стояла рядом. В руках — книга. На шее — наушники. И смотрела она не на него, а на учебник, который он бессознательно прикрыл книгой по искусству.

— Это место не занято? — спросила она. — Везде народ, а тут тихо.

— Да, — сказал Артём. — То есть нет. Не занято. Садись.

Она села напротив. Достала книгу — это были «Три товарища» Ремарка. Открыла на закладке. И вдруг заметила наклейку на его тетради — старую, обтрёпанную, с логотипом «Гражданской обороны».

— Ты тоже мёртвых любишь? — спросила она.

— Что?

— Летова. «Гражданскую оборону». Ты слушаешь?

— Да, — Артём кивнул. — Слушаю.

— Редко встретишь кого-то, кто слушает «ГО». Обычно все думают, что это просто шум.

— Это не просто шум, — сказал он. — Это… энергия. Или боль. Или то и другое.

Соня посмотрела на него внимательно. У неё были тёмные глаза — почти чёрные, с каким-то странным блеском.

— Ты первый, кто это понимает, — сказала она. — Все мои бывшие одноклассники в Питере крутили у виска.

— А здесь?

— Здесь я ещё ни с кем не говорила. Ты — первый.

Она улыбнулась — чуть-чуть, уголком губ. И вернулась к своей книге. Артём сделал вид, что тоже читает. Но буквы не складывались в слова. Всё его внимание было приковано к девушке напротив. К тому, как она переворачивает страницы. Как поправляет выбившуюся прядь. Как тихо вздыхает, когда дочитывает главу.

Они просидели так до звонка. И вышли из библиотеки вместе — случайно, просто потому что в одну сторону.

— Соня, — сказала она, когда они расходились.

— Я знаю, — сказал он, и тут же пожалел. — В смысле… в школе все говорят. Новенькая из Питера. Я Артём.

— Приятно, Артём.

Она надела наушники и ушла. А он остался стоять в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

В канале: «Я говорил с ней. Она слушает “Гражданскую оборону”. Она сказала, что я первый, кто понимает. Я не знаю, что это значит. Но когда она сидела напротив, я дышал ровно. Впервые за долгое время. Может, дело в ней. Может, она — противоядие».

ГЛАВА 9 – «Плейлист»

Они обменялись номерами через день. Соня сама предложила — просто написала на полях тетради: «Скинь мне свой плейлист. Мне нужно что-то новое». Артём полночи собирал треки. Боялся ошибиться. Боялся, что она послушает и поймёт: он странный.

Утром он отправил ссылку. В плейлисте было всё вперемешку: Nautilus Pompilius, «Нервы», «Кино», «Сектор газа», Земфира, «Сплин», «Мумий Тролль», даже пара старых попсовых песен, которые он слушал тайно — «Руки вверх», «Гости из будущего».

Вечером она ответила. Скинула свой плейлист и сообщение: «У тебя вкус человека, который слушает сердцем, а не ушами. Это хорошо». И отдельно: «”Самый дорогой человек” — я плакала под неё. Дважды».

Артём переслушал «Самый дорогой человек» три раза подряд. Песня была о том, как страшно терять. Как страшно признаваться. Как страшно любить. И каждое слово ложилось на его собственные мысли.

В канале: «Она понимает музыку так же, как я. А вдруг она поймёт и всё остальное? Нет. Не поймёт. Нельзя, чтобы поняла. Потому что, если она поймёт — она захочет быть рядом. А если она будет рядом — я её сломаю. Я не умею по-другому».

ГЛАВА 10 – «Прогулка»

Суббота. Солнце — редкое, осеннее, холодное. Они гуляли по окраинам города. Соня сама позвала: «Покажешь свои места?»

Артём долго думал, что показывать. В его городе не было достопримечательностей. Только пустыри, гаражи, старая водонапорная башня. И стройка. Но стройку он показывать боялся.

— Давай просто пройдёмся, — предложил он.

Они шли мимо частных домов, мимо покосившихся заборов, мимо ржавых качелей. Соня рассказывала о Питере — о каналах, о крышах, о друзьях, которые остались там. Артём слушал и чувствовал укол. У неё была другая жизнь. Настоящая. А у него — этот город, эта пустота.

— А ты бы хотел уехать? — спросила она.

— Больше всего на свете.

— Куда?

— Куда угодно. Лишь бы не здесь. Здесь всё… давит.

Соня кивнула, как будто понимала. Потом спросила:

— А чем ты хочешь заниматься?

— Искусством, — сказал он и тут же пожалел. Слишком громко. Слишком честно.

— Ты рисуешь?

— Нет. То есть… не умею. Но хочу. Иногда получается что-то, но это не искусство. Это так… — он замолчал.

— Так что?

— Так… выплёскивается. Когда плохо. Или когда слишком хорошо. Редко когда хорошо.

Соня остановилась.

— Покажешь?

Артём замер. Показывать рисунки — это как показать голосовые из канала. Это значило раздеться. Снять кожу.

— Они странные, — сказал он. — Пугающие. Тебе не понравится.

— Я сама решу.

Он привёл её на стройку. Долго стоял у стены, не решаясь обернуться. Наконец отошёл в сторону.

Соня долго смотрела на фигуру без лица, на лучи-трещины из груди. Потом тихо сказала:

— Ты болен. Но красиво.

— Что?

— У тебя внутри что-то есть, Артём. Что-то тёмное. Но это искусство. Настоящее. Не притворство.

Она не боялась. Она смотрела на его рисунок как на окно в другой мир. И Артём вдруг почувствовал, что ему не страшно. Впервые за долгое время — совсем не страшно.

ГЛАВА 11 – «Паничка»

Это случилось через неделю. Они сидели на скамейке в парке — старом, запущенном, с фонтаном без воды. Соня рассказывала про отца, который остался в Питере. Про то, как он пил. Как кричал. Как однажды разбил её гитару.

— Он не всегда был таким, — говорила она. — Раньше он играл на гитаре. Хорошо играл. А потом что-то сломалось.

Артём слушал и вдруг понял, что сердце начинает колотиться слишком быстро. Знакомое чувство — липкое, холодное, подступающее откуда-то из живота.

— Артём? — Соня заметила, что он побледнел. — Что с тобой?

— Ничего, — он попытался дышать. — Сейчас пройдёт.

Но не проходило. Сердце билось так, что казалось — грудная клетка треснет. Воздух стал густым, как сироп. Руки онемели.

— Артём, — Соня пересела ближе. — Посмотри на меня.

Он не мог. Он смотрел в землю и пытался вспомнить, как дышать. Вдох — задержка — выдох. Не помогало.

— Слушай, — она говорила тихо, спокойно, как будто ничего не происходит. — Давай вместе. Я буду считать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре. Давай.

Она не убежала. Она сидела рядом на холодной скамейке и считала. И её голос был как якорь — что-то реальное, за что можно ухватиться, когда всё вокруг рассыпается.

— Вспомни песню, — сказала она. — Любую. Только хорошую.

— «Кино», — прошептал он. — «Спокойная ночь».

— Давай. Спой про себя.

Он запел мысленно. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней…» Строчка за строчкой. И постепенно сердце замедлилось. Воздух вернулся.

— Прошло? — спросила Соня.

— Да. Кажется.

— Часто такое?

— Бывает. Я не знаю, почему.

Она не стала расспрашивать дальше. Просто достала из кармана мятную жвачку и протянула ему.

— Говорят, помогает отвлечься. Мятой. Не знаю, правда или нет.

Он взял. Развернул. Положил в рот. Мята обожгла язык.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? Я просто сидела и считала.

— За то, что не ушла.

Соня посмотрела на него долгим взглядом. И ничего не сказала. Но в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

ГЛАВА 12 – «Вкус»

Школа. Большая перемена. Артём стоял с Димоном, Ваней и Лёхой у подоконника. Настроение было странным — после прогулки с Соней внутри что-то изменилось. Как будто он нашёл ключ от двери, которую давно считал запертой навсегда.

— Слышь, Тёмыч, — Димон толкнул его локтем. — А ты чё с новенькой зависаешь?

— С какой? — Артём притворился, что не понимает.

— С этой, из Питера. Вас вчера видели в парке. Сидели на лавочке, как голубки.

— Мы просто гуляли.

— Гуляли они, — заржал Ваня. — Прям парочка.

— Она странная, — добавил Лёха. — Все говорят. Ходит вечно в наушниках, ни с кем не общается. Ты бы поосторожнее, а то ещё заразят тебя странностью.

— А я и так странный, — сказал Артём. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел.

— Обиделся? — Димон удивился. — Да мы ж шутим.

— А я не шучу.

Повисла тишина. Друзья переглянулись. Артём смотрел на них и вдруг понял: он устал. Устал смеяться над их шутками. Устал притворяться, что ему не больно.

— Ты чё, реально втрескался? — спросил Ваня. — В эту…

— Её зовут Соня, — перебил Артём. — И да. Может быть. А может, и нет. Я не знаю. Но я больше не буду слушать, как вы обсуждаете её. И мою музыку. И меня.

Он развернулся и пошёл по коридору. За спиной Димон крикнул:

— Да ладно, Тёмыч, ты чё как девчонка!

Артём не обернулся. Сердце колотилось, но по-другому — не как при панической атаке. Это был гнев. Или смелость. Или и то и другое сразу.

В канале: «Я послал их. Не в прямом смысле, но сказал то, что думаю. Впервые за два года. Они, наверное, больше не мои друзья. Но были ли они ими? Друг — это тот, с кем можно говорить. А с ними можно только смеяться. Этого мало. Я чувствую, что этого катастрофически мало».

ГЛАВА 13 – «Эйфория»

Следующая неделя прошла как в тумане. Светлом, лёгком, почти прозрачном.

Артём почти не спал. Ночами он слушал музыку, рисовал — уже не только на стройке, но и дома, на обрывках бумаги. Рука летала по листу, оставляя линии, которых он сам не ожидал. Получалось странно, но ярко. Живо.

В школе он не мог усидеть на месте. Мысли скакали, перебивали друг друга. Он записывал их на полях тетради, в заметках телефона, в голосовых сообщениях канала. Идеи для рисунков. Строчки, похожие на стихи. Планы: уехать, поступить в художественное училище, снять квартиру, жить по-настоящему.

Соня заметила его состояние.

— Ты как другая планета сегодня, — сказала она, когда они встретились после уроков. — Глаза горят. Ты спал вообще?

— Я не хочу спать, — ответил он. — Я хочу жить. Понимаешь? Просто жить. Всё возможно. Я вдруг понял: всё возможно.

— Тём, — она нахмурилась. — Это хорошо, но… ты не слишком быстро?

— Нет! В самый раз. Я столько лет полз, как улитка. Теперь хочу лететь.

Он смеялся, и смех был настоящим — звонким, лёгким. Соня смотрела на него с тревогой, но он этого не замечал. Он чувствовал себя неуязвимым. Как будто всё плохое осталось позади, а впереди — только свет.

В канале: «Я живой. Я ЖИВОЙ. Почему я раньше не чувствовал этого? Мир цветной, а я думал — серый. Я думал, что сломан, а я просто спал. Теперь проснулся. Она меня разбудила. Соня. Даже имя у неё — как сон. Но она — пробуждение. Я хочу рассказать ей всё. Я хочу рисовать. Я хочу уехать. Я хочу жить, жить, жить».

ГЛАВА 14 – «СЕСТРА ЗНАЕТ»

Эйфория закончилась в пятницу. Резко, как обрыв плёнки.

Артём проснулся утром и понял, что не может встать. Не физически — тело слушалось. Но внутри была пустота. Та самая, знакомая. Свет, который горел всю неделю, погас. И на его месте не осталось ничего. Даже темноты. Просто ноль.

Он лежал и смотрел в потолок. Мысли были тяжёлыми, как камни. «Зачем ты всё это делал? Рисунки — никому не нужны. Соня — она просто жалеет тебя. Ты никуда не уедешь. Ты ничтожество. Ты обуза. Всем будет лучше без тебя».

Аня приехала вечером. Вошла в его комнату без стука, села на край кровати.

— Мама сказала, ты целый день лежишь. И вчера был какой-то слишком весёлый. Тём, что происходит?

— Ничего.

— Тём.

Она взяла его за руку. Ладонь была тёплой. Артём хотел отдёрнуть руку, но не стал.

— Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать, — сказала Аня. — Всё. Даже то, что тебе кажется нерассказываемым.

И он рассказал. Про панические атаки. Про эйфорию — неделю без сна. Про то, как теперь лежит и не может пошевелиться. Про мысли, которые приходят по ночам. Про канал. Про Соню. Про баллончик и рисунки на стенах.

Аня слушала молча. Когда он закончил, у неё по щекам текли слёзы. Она не вытирала их.

— Тебе нужен врач, Тёма, — тихо сказала она. — Это не слабость. Это болезнь. Как астма или диабет. Её можно лечить.

— А если я не хочу?

— А если сломаешь ногу — тоже не захочешь в больницу? Тут то же самое. Просто сломано не снаружи. Внутри.

Он молчал. Аня сжала его руку крепче.

— Я договорюсь с мамой. Мы найдём хорошего врача. Ты не один. Ты никогда не был один. Просто мы не знали.

Артём закрыл глаза. Ему было страшно. Но где-то глубоко — чуть-чуть легче. Как будто он нёс что-то тяжёлое и наконец переложил половину в другие руки.

—

ГЛАВА 15 – «Баллончик»

— Научи меня.

Они стояли на стройке. Соня держала в руке баллончик — синий, глянцевый. Артём смотрел на неё и не верил.

— Серьёзно?

— А что, похоже на шутку? Я всю жизнь хотела попробовать. В Питере боялась — там менты злые. А тут у тебя целая галерея.

Она обвела рукой стены. За последние недели рисунков прибавилось. Артём приходил сюда почти каждый день — то в ярости, то в эйфории, то в пустоте. И каждый раз что-то оставлял.

— Это не галерея, — сказал он. — Это… не знаю. Дневник.

— Вот и научи меня писать дневник.

Он встал сзади, показал, как держать баллончик. Как нажимать. Как вести линию — плавно, но уверенно. Их пальцы соприкоснулись на холодном металле. Соня не отдёрнула руку. Артём замер.

Момент тянулся. Воздух стал густым, но не так, как при панической атаке. По-другому. Как перед грозой.

— Тём, — тихо сказала Соня. — Ты что-то хочешь сказать?

Он хотел. Слова вертелись на языке — «ты мне нравишься», «я не могу без тебя дышать», «я боюсь, что сломаю тебя». Но вместо этого он сказал:

— Давай нарисуем что-нибудь вместе.

Момент ушёл. Соня кивнула и отвернулась к стене.

Они рисовали вдвоём. Она — неумело, но смело. Он — поправлял её линии, добавлял свои. К концу на стене появилось что-то вроде дерева. Кривое, с переплетёнными ветвями. Два корня уходили в трещину в бетоне.

— Красиво, — сказала Соня. — Правда красиво.

Артём промолчал. Он думал о том, что момент упущен. И одновременно — что момент ещё будет. Может быть.

ГЛАВА 16. «Срыв»

Три часа ночи. Артём лежал в темноте и не мог дышать.

Это была самая сильная паническая атака в его жизни. Сердце колотилось так, что он чувствовал его в висках. Руки дрожали. Пот заливал подушку.

Мысли были страшнее обычного — не размытые, а чёткие, как лезвия: «Ты никому не нужен. Ты мучаешь мать. Ты пугаешь Аню. Соня тебя жалеет, а не любит. Ты никогда не выберешься. Хватит. Хватит. Хватит».

Он схватил телефон. Открыл чат с Соней. Написал:

«Мне страшно».

Ответ пришёл через минуту:

«Я здесь».

«Очень страшно. Не могу дышать».

«Дыши со мной. Я считаю. Ты помнишь? Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре. Я с тобой. Ты не один».

Он повторял за ней — мысленно, потому что вдохнуть вслух не мог. Раз, два, три. Раз, два, три, четыре.

Прошло десять минут. Двадцать. Сердце начало замедляться.

«Легче?» — спросила она.

«Да».

«Я рада. Я здесь. Я никуда не ухожу. Спи».

И он уснул. Впервые за много ночей — без кошмаров.

ГЛАВА 17 – «Врач»

Кабинет был светлым. Слишком светлым. Белые стены, белый потолок, белый халат на враче — молодой женщине с короткой стрижкой и спокойными глазами.

— Меня зовут Елена Сергеевна, — сказала она. — Я психиатр. Это не страшно. Я здесь, чтобы помочь.

Артём сидел на стуле, сжимая в руках телефон. Мать осталась в коридоре — он попросил. Аня организовала приём, поговорила с матерью, объяснила, что это серьёзно. Артём был благодарен, но боялся.

Елена Сергеевна задавала вопросы. Много вопросов. Про настроение. Про сон. Про аппетит. Про мысли о смерти — этот вопрос прозвучал просто, без давления.

Артём отвечал честно. Впервые — честно. Про эйфорию и пустоту. Про рисунки. Про канал. Про Соню. Про то, как иногда кажется, что он — два разных человека, и один из них хочет жить, а второй — нет.

— Это похоже на биполярное расстройство второго типа, — сказала врач. — У тебя есть периоды подъёма — гипомании — и периоды спада — депрессии. Плюс панические атаки. Это не приговор, Артём. Это состояние, с которым можно работать. Лекарства, терапия. Ты не сумасшедший. Ты болен — и это лечится.

Он кивнул. Слово «биполярное» звенело в голове. Но почему-то было легче. Как будто его боль наконец получила имя.

В канале: «У меня диагноз. Я не “странный”, не “просто ленивый”, не “нытик”. У меня болезнь. Это странно — но я рад. Теперь я знаю, с чем бороться. Теперь у этого есть имя».

ГЛАВА 18 – «Почти»

Вечер. Родителей не было дома — отец на работе, мать в ночной. Аня уехала обратно в город. Артём сидел в своей комнате и перебирал треки, когда в дверь позвонили.

Соня стояла на пороге. Мокрая от дождя, с пакетом в руках.

— Я принесла мандарины, — сказала она. — Говорят, они помогают от всего.

Они сидели в его комнате. На стенах — пара рисунков, тех, что он решился повесить. На столе — бардак. Соня рассматривала всё с интересом.

— Это ты рисовал? — она показала на лист, приколотый над кроватью. Чёрно-белая фигура — две тени, которые почти соприкасаются.

— Да. В один из хороших дней.

— Красиво. Грустно, но красиво.

Они ели мандарины и слушали музыку. Артём включил старую попсу — «Руки вверх», ту самую, над которой смеялись друзья. Соня не смеялась. Она подпевала — тихо, но точно попадая в ноты.

— Ты знаешь слова, — удивился он.

— У меня мама их слушала. Всё детство под них танцевала.

Они замолчали. Песня закончилась, началась следующая — медленная. Соня положила голову ему на плечо. Артём замер. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть.

Слова вертелись на языке: «Я люблю тебя. Я, кажется, тебя люблю».

Но он молчал. А через минуту услышал ровное дыхание — Соня уснула. Просто уснула у него на плече.

Он сидел неподвижно. Смотрел на её ресницы, на упавшую прядь волос. И думал: может, это и есть счастье? Не громкое, не эйфория. Просто тишина. Просто тепло. Просто кто-то рядом.

ГЛАВА 19 – «Слухи»

Понедельник. Артём вошёл в школу и сразу почувствовал — что-то не так. Люди оборачивались. Шептались. Пара девчонок из параллельного класса замолчали, когда он прошёл мимо.

В раздевалке его встретил Димон. Вид у него был смущённый.

— Тёмыч, ты это… слухи тут ходят.

— Какие?

— Ну… что ты того. У психиатра был. И что у тебя с головой проблемы. И что ты…

— Что я — что?

— Что ты со странностями. И с новенькой этой. Что вы оба психи.

Артём сжал зубы. Кто-то видел, как он выходил из клиники. Или как сидел с Соней в парке. Или просто выдумал — в маленьком городе слухи не нуждались в фактах.

— Это правда? — спросил Димон. — Ты был у психиатра?

— Был.

— И чё, реально псих?

Артём посмотрел на него. Вспомнил, как Димон смеялся над его музыкой. Как Ваня говорил «заразят странностью». Как Лёха называл его «девчонкой» за то, что он обиделся.

— У меня биполярное расстройство, — сказал он спокойно. — Это болезнь. А «псих» — это оскорбление. Больше так не называй.

И ушёл. Димон остался стоять в раздевалке с открытым ртом.

Соню он нашёл в библиотеке. Она уже знала — ей тоже досталось.

— Говорят, я «странная из Питера, которая спуталась с психом», — усмехнулась она. — Ну, хотя бы не скучно.

— Тебе не обидно?

— Обидно. Но знаешь что? — она закрыла книгу. — Я всю жизнь была для кого-то странной. В Питере — потому что слушала не ту музыку. Здесь — потому что приехала оттуда. Всегда найдётся повод. Мне плевать.

Артём посмотрел на неё с восхищением. Она правда не боялась. Или боялась, но делала вид.

— Я не хочу больше сюда ходить, — сказал он. — В эту школу. К этим людям.

— Тогда не ходи.

— А уроки?

— Дома будешь учить. Я помогу.

И он поверил. Потому что, когда Соня говорила «я помогу» — это звучало как факт.

ГЛАВА 20 – «Признание»

Они встретились на стройке. Соня сама позвала — написала: «Нам надо поговорить». Артём шёл и чувствовал, как внутри всё холодеет. Наверное, она хочет сказать, что больше не может. Что он слишком сложный. Что его диагноз — это перебор.

Она ждала у стены с их общим рисунком — тем самым деревом с переплетёнными ветвями. Стояла спиной, смотрела на линии.

— Зачем ты прячешься? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я не прячусь.

— Прячешься. В школе. От друзей. От меня.

Она повернулась. У неё были красные глаза — то ли от ветра, то ли от слёз.

— Ты знаешь, почему я с тобой? — спросила она. — Почему я прихожу? Почему сижу рядом, когда тебе плохо? Почему беру трубку в три часа ночи?

— Потому что ты добрая.

— Потому что ты мне нравишься, идиот.

Слова повисли в воздухе. Артём стоял и не мог вдохнуть. Она сказала это. Сказала.

И вместо радости его накрыло. Волна — чёрная, холодная. Голос в голове заорал: «Ты сломаешь её! Ты не умеешь любить! Ты сломаешь её, как твой отец сломал твою мать!»

— Я не могу, — выдохнул он. — Соня, я не могу.

— Почему?

— Потому что я ломаю всё, к чему прикасаюсь! — он почти кричал. — Я не умею — понимаешь? Не умею любить! Мой отец не умел, и я не умею! Я буду делать тебе больно! Я буду молчать, когда надо говорить! Я буду исчезать в тревожности и сходить с ума в эйфориях! Ты устанешь, ты уйдёшь, и тогда я…

Он замолчал. Потому что понял, что сейчас скажет: «и тогда я умру». А этого говорить нельзя.

Тишина. Ветер гудел в пустых проёмах. Где-то далеко лаяла собака.

И Соня тихо сказала:

— Ты только что сказал это слово. Любить. Значит, умеешь.

Артём опустился на корточки и заплакал. Впервые за много лет. Не в душе, не ночью в подушку. При ней. И она не ушла. Села рядом на холодный бетон и положила руку ему на плечо.

ГЛАВА 21 – «Эхо»

После признания Соня не отвечала два дня. Артём писал ей, звонил — тишина. Телефон был включён, сообщения доставлялись, но ответа не было.

Он не спал. Не ел. Лежал в комнате и смотрел в стену. Мысли вернулись — тяжёлые, липкие. Таблетки, которые прописала Елена Сергеевна, лежали на тумбочке. Он не пил их два дня — забывал или не хотел.

В голове звучала одна фраза: «Ты всё испортил. Ты признался — и она испугалась. Она не придёт. Ты один. Ты всегда будешь один».

Ночью он открыл канал. Записал голосовое. Голос был чужим — хриплым, мёртвым.

«Я сказал правду. Впервые в жизни. И она исчезла. Наверное, так и должно быть. Я же говорил, что ломаю всё. Я сломал и это. Я сломал нас. Если я умру завтра, я хотя бы сказал правду. Это что-то. Наверное».

Он нажал «отправить». Отложил телефон. Закрыл глаза.

А потом телефон завибрировал. Сообщение. Одно слово.

«Выходи».

ГЛАВА 22 – «ОТВЕТ»

Она стояла под дождём. Без зонта, в той же растянутой кофте. Волосы прилипли к лицу.

— Два дня, — сказала она. — Ты думал, я исчезла?

— Ты не отвечала.

— Я думала. Ты сказал много всего. Про отца. Про то, что ломаешь. Мне нужно было подумать.

— И что ты подумала?

— Я подумала: мне тоже страшно. Мой отец пил и бил посуду. Я боюсь громких звуков и резких движений. Я боюсь отношений, потому что не хочу повторить мамину судьбу. Мы оба сломаны, Тём. Но, может, в этом и смысл? Два сломанных человека держат друг друга, чтобы не упасть.

Артём стоял и чувствовал, как дождь заливается за шиворот. Холодный. Настоящий.

— Я не знаю, люблю ли я тебя так же, — продолжала она. — Ещё не знаю. Но я знаю, что не хочу, чтобы ты исчез. Давай попробуем просто быть рядом. Без условий. Без «навсегда». Просто сейчас.

— Просто сейчас, — повторил он.

И впервые слово «сейчас» не звучало как приговор.

ГЛАВА 23 – «Истина»

— Ты сказал ей.

Аня сидела на кухне. Артём — напротив. Он только что рассказал про признание, про дождь, про «просто сейчас».

— Сказал.

— И она осталась.

— Да.

Аня улыбнулась. Устало, но искренне.

— Я же говорила. Ты не обуза.

— Я до сих пор не верю.

— А ты попробуй. Просто попробуй поверить. — Она помолчала. — Знаешь, когда ты рассказал мне про всё — про диагноз, про мысли о суициде, — я испугалась. Но не за себя. За тебя. И знаешь, что я поняла? Если бы тебя не стало, моя жизнь была бы хуже. Не лучше. Хуже. Запомни это.

Артём молчал.

— Запомни, — повторила она. — Ты важен. Не для человечества. Для нас. Для меня. Для мамы. Даже для папы, хотя он не скажет. Для Сони.

Он кивнул. В горле стоял ком. Но теперь это был хороший ком — как будто внутри что-то разжималось.

В канале: «Аня сказала, что я важен. Я переслушал это три раза. Может, когда-нибудь я поверю».

ГЛАВА 24 – «несбывшаяся мечта»

Это случилось случайно. Артём рисовал за кухонным столом — обычный набросок, просто городской пейзаж. Отец вошёл, чтобы налить чаю. Замер за его спиной.

Артём хотел закрыть рисунок. Поздно.

— Это ты? — спросил отец.

— Да.

Пауза. Долгая. Отец разглядывал линии — ещё не законченные, но уже живые.

— Я тоже хотел рисовать когда-то, — сказал он вдруг. — В школе. Мне говорили — не мужское дело. Бросил.

Артём обернулся. Отец смотрел на рисунок, и в его глазах было что-то странное. Нежность? Сожаление?

— У тебя получается, — сказал он. Просто три слова. Но в его устах это было больше, чем «я тебя люблю».

Отец взял чайник и вышел. Артём остался сидеть. Смотрел на свой рисунок и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Может, отец не умеет любить словами. Но он умеет замечать. Может, этого достаточно, чтобы начать прощать.

ГЛАВА 25 – «Таблетки»

Лекарства не делали его счастливым. Елена Сергеевна предупреждала: это не волшебная пилюля. Просто выравнивание. Просто чтобы не проваливаться в яму и не взлетать до потолка.

Артём пил таблетки уже месяц. Эйфории не было. Но и депрессия стала мельче — как будто кто-то приподнял дно. Панические атаки приходили реже. Он учился отслеживать их начало — и успевал остановить дыханием, музыкой, звонком Соне.

— Я скучаю по эйфории, — сказал он на приёме. — Там было столько идей. Я рисовал как одержимый. А сейчас — спокойно. Скучно.

— Это нормально, — Елена Сергеевна кивнула. — Ты привык жить на американских горках. Ровная дорога кажется скучной. Но на ней ты можешь ехать дальше.

Артём вышел из клиники. На улице шёл снег — первый в этом году. Он стоял и смотрел, как белые хлопья ложатся на асфальт. И вдруг понял: он может ехать дальше. Это не метафора. Это правда.

ГЛАВА 26 – «Канал открыт»

Он открыл канал. Пролистал вверх — к самым первым записям. Голосовые, текстовые, одинокие сообщения в пустоту. Хронология боли. Пять месяцев одиночества.

И вдруг он понял: это тоже искусство. Это его история. И её не нужно прятать.

Артём написал новое сообщение: «Этот канал был моим дневником. Теперь я хочу, чтобы он стал моим искусством. Кто-то рисует картины. Кто-то пишет песни. А я пишу сюда — честно, как есть. Если ты это читаешь — добро пожаловать. Я больше не прячусь».

Он прикрепил фотографию своего последнего рисунка — того самого дерева с переплетёнными ветвями. Нажал «отправить».

Через час пришло уведомление. Первый подписчик. Соня.

А через два — ещё один. Незнакомый ник.

ГЛАВА 27 – «Рисунок»

Март. Снег почти растаял. На стройке пахло мокрым бетоном и весной. Артём пришёл туда с альбомом для рисования — обычным бумажным, без баллончика. Соня сидела на подоконнике пустого проёма и читала.

— Я хочу тебя нарисовать, — сказал он.

Она подняла голову. Удивилась.

— Меня?

— Да. Можно?

— Валяй.

Он сел напротив. Открыл альбом. Карандаш двигался медленно, но уверенно. Он не думал о линиях — просто смотрел на неё и переносил на бумагу. Скулы. Прядь волос, вечно выбивающуюся из пучка. Наушники на шее. Её особенную улыбку — чуть асимметричную, как будто она знает что-то, чего не знает никто.

Через полчаса он показал ей лист. Соня долго смотрела. Потом сказала:

— Это красивее, чем я на самом деле.

— Это ты на самом деле. Просто ты в зеркале не видишь того, что вижу я.

Она встала. Подошла к нему. Поцеловала в щёку — легко, почти невесомо.

Первый поцелуй.

Артём сидел и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не эйфория. Не огонь. Просто тепло. Как от чая в холодный день.

ГЛАВА 28 – «Частота»

Рассвет. Крыша заброшенной стройки. Они сидели вдвоём, укутавшись в одну куртку на двоих. Внизу просыпался город — маленький, серый, сонный. Где-то залаяла собака. Где-то загудел первый автобус.

В наушниках — старая попсовая песня. Та самая, над которой смеялись друзья. Они слушали её вместе, разделив наушники на двоих — один у неё в ухе, один у него.

Артём смотрел на город и думал. Раньше он хотел бежать. Разорвать все связи. Исчезнуть и возникнуть заново. А теперь…

— О чём ты? — спросила Соня.

— О том, что странно устроен мир.

— В смысле?

— Я всё детство мечтал уехать. Думал — вот уеду, и всё изменится. Я стану другим. Смелым. Нормальным. А оказалось — не надо уезжать. Надо просто остаться и разобраться с тем, что есть.

— И ты разобрался?

— Не до конца. Но я уже не бегу. Это что-то.

Соня положила голову ему на плечо. Они замолчали. Песня закончилась, началась следующая.

Артём думал о частотах. О том, что каждый человек — радиоволна. Кто-то громкий, кто-то тихий. Кто-то на FM, кто-то на AM. И главная трагедия — когда твоя частота ни с кем не совпадает.

Но иногда — очень редко — случается чудо. И ты находишь кого-то на той же волне. И тогда уже не важно, что остальной мир тебя не слышит. Важно, что слышит этот один человек. Этого достаточно.

Солнце поднялось над крышами. Снег на стройке стал розовым. Артём достал телефон. Открыл канал. Нажал «записать».

«Я думал, что любовь — это то, что получаешь. А это, оказывается, то, что решаешься отдать, даже когда боишься, что твой дар сломают. Я боюсь. Но я дарю».

Он нажал «отправить». Посмотрел на Соню. Она улыбалась — своей асимметричной улыбкой, глядя на рассвет.

В канале было уже семнадцать подписчиков. Но он писал не для них. Он писал для себя. Для неё. Для того парня, который когда-то записал первое голосовое в пустоту и думал, что никто никогда не ответит.

Ответ пришёл.

Через полгода. Сентябрь.

Артём стоял на перроне. В руке — билет в один конец. Он всё-таки поступал — в художественное училище в областном центре. Аня помогла с общежитием. Соня обещала приехать через месяц.

Мать плакала. Отец стоял рядом и молчал. Но когда объявили посадку, он вдруг шагнул вперёд и сжал Артёма в объятиях. Неумело, неловко, слишком сильно. И отпустил.

— Звони, — сказал отец.

— Обязательно, — ответил Артём.

Он вошёл в вагон. Сел у окна. Поезд тронулся. За окном поплыл город — тот самый, из которого он мечтал сбежать. И только сейчас, уезжая, он понял, что больше не бежит. Он просто едет дальше.

Телефон завибрировал. Сообщение от Сони:

«Ты на связи?»

Он улыбнулся. Набрал ответ:

«Всегда».

И поезд уносил его вперёд — туда, где не было ничего готового, но всё было возможно.