«Когда цикады замолкают»

Этот мир больше не знал тишины. Он звенел: стрекот цикад, далекий вой

инфицированных, шепот деревьев над разбитыми трассами. Запах прелой

листвы, гари и смерти давно въелся в одежду, которую приходилось стирать в

ледяной воде ручьев. Четыре девушки. Четыре дороги, которые сплелись в одну.

Буквально два года эти девушки строили свои карьеры, радовались жизни и не

задумывались о том, как бы выжить очередную ночь. Но это все закончено. Они

борются за свои жизни. Они остались друг у друга.

Дария отвечала за «базу», так они назвали заброшенный из-за апокалипсиса дом,

который нашли случайно в день очередного скитания. Девушка не умела убивать

хладнокровно, как Рада, но умела думать. Именно она просчитала, что спуск к

дамбе нужно минировать звуковыми ловушками — старой автосигнализацией на

аккумуляторах.

Ее утро начинается с проверки запасов: три банки тушенки, две персиков,

несколько литров солярки.

Шорох за спиной. Дария поворачивается и видит Яру, которая смотрит в сторону

запасов.

— Осталось три банки.

Девушка даже не поднимает глаз, записывая быстро что в блокнот.

— Две.

— Но…

Дария молча указывает на ржавую банку. Из неё медленно течет содержимое.

Она спокойно вычеркивает её из списка.

— Теперь две.

При апокалипсисе математика заменяет веру.Закончив с подсчётом запасов, Дария проверяет ловушки на исправность:

— Если мы сдвинем генератор на южный скат, — хрипло сказала она, кутаясь в

мужскую куртку, —нас будет не видно со стороны леса. Но мы не сможем уйти на

восток.

Рада, сидевшая рядом на мертвой траве, резко обернулась. Ее движения были

скупыми, хищными. Она затачивала нож, и звук металла о камень резал тишину.

— На восток лезть некуда, Дари, — отрезала Рада. — Там «глотатели» плотными

рядами стоят. Либо идем на юг, либо останемся в лесу навсегда, пытаясь обойти

болото.

Дария слушала ее, смотря на карту, на которой были отмечены «аномальные

места», в которых кишели эти отродья. Однажды ночью, когда девушка

засиделась с расчетами, она услышала как кто-то из её группы тихо всхлипывал

во сне, Дари не стала утешать. Она просто поправила одеяло, проверила затвор

винтовки и вернулась к бумагам.

А ведь совсем недавно девушка устроилась в новую фирму, инженером-

конструктором. Дария мечтала показать свои наработки, но не успела. Теперь

свои идеи девушка зарисовывает в блокнот углём — карандаш давно кончился, а

ручка сломалась еще в первую зиму.

Три года назад Рада была выдающимся биологом и смеялась над зомби-

сериалами. «Бегите в супермаркет, там безопасно »,—говорили герои с экрана.

Только теперь супермаркеты — это ловушки, где на разбитых витринах сидят

«глотатели» — видоизмененные, покрытые грибковой плесенью монстры,

которые реагируют на звук. Рада единственная из четверых могла уйти в лес на

три дня с одним ножом. Она превратилась в то, чем апокалипсис делает живых: в

одичавшего, но расчетливого зверя. Шрамы на ее спине – кривые линии,напоминающие о том, что всегда надо быть на чеку, появились они после побега

от зараженных, угодила в чью-то ловушку.

Её метод выживания: «Тихий час». Каждый день с трех до четырех дня девушка

замирает. Она слушает. Стук её сердца — единственный разрешённый звук. Когда

одна из девочек, именно ей она и была — начала паниковать и кричать, Рада

просто закрыла ей рот ладонью и прошептала на ухо, стальным голосом:

— Крикнешь ещё раз, будет больно.

Она не жестока. Она — эволюция. Мир выживших — это мир, где жалость убивает

быстрее пули.

Мира — студентка-филолог. В день, когда это все произошло, она почти ослепла

на один глаз из-за взрыва на химзаводе. Но её дар — память и слова. Она ведет

дневник. Мира — совесть отряда. Она помнит имена. Она помнит, как звали

собаку того мужчины, которого растерзали у супермаркета. Мира — та, кто

говорит вслух, когда остальные молчат.

Однажды ночью у костра она прочитала стихотворение, которое помнила с

первого курса. Сонет 130. Шекспир.

…Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

И все ж она уступит тем едва ли,

Кого в сравненьях пышных оболгали.Дария заплакала впервые за два года. Рада отвернулась, чтобы ее лица не было

видно. Яра не стала скрывать эмоций. Мира записала этот вечер так: «4 июля.

Ночь. Мы всё ещё люди. Мы помним ритм речи, даже когда забыли вкус яблок.

Яра — самая младшая. Ей семнадцать. Когда начался ад, она собиралась на

выпускной. Платье давно превратилось в бинты. Её родители погибли в первый

месяц. Вторую семью — старика лесника и его внучку — она похоронила сама

прошлой весной.

Недавно она снова увидела это во сне.

Лесник сидит возле дерева. Он уже заражён. Но ещё узнаёт её.

Он тихо говорит:

— Не бойся…

Он начинает превращаться.

Яра плачет.

Поднимает лопату. Не может ударить. Он делает шаг. Девушка кричит. Удар.

Черный экран.

Яра просыпается. Рада уже сидит рядом. Ничего не говорит.

Просто накрывает ее одеялом.

Яра — та, кто ищет «Зону тишины». По слухам, на севере, за радиоактивным

болотом, есть территория, где нет ни заражённых, ни мародёров.

Яра верит в это, потому что если не верить — останется только застрелиться. У

неё в рюкзаке — потрепанный путеводитель по заповедникам. Она чертит путь,

пока другие спорят. Она смотрит на серое небо сквозь дыру в крыше и шепчет:

— Там, куда мы идём, трава зелёная. Я помню, какая она на вкус. Солёная от росы.Она не помнит. Но другие забыли даже этот вкус, поэтому они верят ей.

У старой электростанции они находят следы. Свежие. Человеческие. Но не

заражённых. Чьи-то ботинки уходили в лес, а обратно не вернулись. Пока Дария и

Рада обследовали местность, Яра и Мира вслушивались в звуки. Яра замерла,

прижавшись спиной к шершавому стволу сосны. В десяти метрах от них, в полосе

рассеянного света, двигались «глотатели». Раньше это слово вызывало

парализующий ужас: эти существа, чьи тела были изломаны, были идеальными

машинами для убийства. Но сейчас они не охотились.

Три фигуры замерли на коленях перед огромным, вздувшимся от спор древесным

наростом. Они не рычали. Они не терзали плоть. Они склонили головы в едином,

синхронном поклоне, словно перед алтарем. Из их горла доносился не хрип, а

мерный, вибрирующий гул, сливающийся в одну низкую ноту.

— Они не едят их, — прошептала Мира, ее голос дрожал. — Они… они ждут.

Мира судорожно сжала свой дневник. Ее пальцы побелели. Она не решалась

открыть его, но знание того, что было внутри, жгло ее сильнее, чем химический

ожог. Вчера на чистой странице, среди записей, появился новый текст. Почерк

был ее собственным — те же наклоны букв, тот же нажим, — но слова… Слова

были чужими: “Мы все дома. Мы наконец-то слышим музыку. Не бойся потерять

края, стань океаном”.

— Мира, ты слышишь? — Яра схватила подругу за плечо, ее глаза расширились.

— Что? Я ничего не слышу, кроме твоего дыхания, — Мира попыталась

отстраниться.— Нет… — Яра замерла, ее взгляд остекленел. — Папа. Мама. Они здесь, под

корой. Они зовут меня. Они говорят, что внизу нет холода, нет страха, только…

только бесконечный покой.

Яра начала медленно отпускать рукоять ножа. Ее движения стали плавными,

почти танцующими. Она смотрела не на Миру, а сквозь нее, вглубь чащи, где

мистическое сияние спор превращало лес в подобие собора.

— Яра, очнись! — Мира встряхнула ее, но взгляд девушки был устремлен в

пустоту. — Это не они! Это ловушка! Это просто эхо, которое они используют,

чтобы заманить тебя!

— Но почему это эхо такое… теплое? — прошептала Яра. — Мира, если мы станем

частью этого, мы больше никогда не будем одни. Больше никогда не будет

одиночества. Разве это не то, чего мы все хотели?

Мира почувствовала, как по ее собственной коже пробежал легкий зуд. Она

посмотрела на свои ладони. Под кожей, в районе запястья, едва заметно

пульсировала тонкая, белая нить.

…

Яра сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку, а Мира мелко дрожала,

пытаясь унять лихорадку страха. Их тишина была громче любого крика.

— Хватит! — голос Рады разрезал сумерки, как лезвие. Она подошла к ним

вплотную, и в её глазах не было сочувствия, только холодная ярость. — Вы ведете

себя так, будто это конец. Но конец наступит только тогда, когда мы сами

опустим руки!

Дария стояла чуть позади, скрестив руки на груди. Её лицо, обычно мягкое, сейчас

казалось высеченным из камня.— Рада права, — глухо добавила Дария. — Вы замерзаете в собственном страхе.

Если вы не соберетесь сейчас, если не найдете в себе эту… внутреннюю сталь, то

Глотатели сожрут нас всех, даже не заметив сопротивления. Вы слишком слабы

для этого мира, девочки. Соберитесь!

Яра подняла на них затуманенный взгляд, полный обиды. — Ты не понимаешь…

— прошептала она. — Ты не знаешь, что это за звук… тот скрежет из чащи…

— Звуки — это просто звуки! — отрезала Рада, наклоняясь к самому лицу Яры. —

Настоящая угроза — это ваша слабость. Вставайте. Мы должны проверить

периметр, пока…

Она не успела договорить.

Лес за пределами костра внезапно смолк. Исчез даже шелест листвы, даже

стрекот ночных насекомых. Наступила мертвая тишина, от которой заложило

уши.

Дария первой почувствовала неладное. Она резко обернулась, прислушиваясь. —

Рада… замолчи.

Из темноты, прямо за границей света от костра, донесся звук. Это не был хруст

ветки. Это был мерзкий хрип.

Из теней, бесшумно и неестественно быстро, начали проступать силуэты. Они не

шли — они скользили, ломая геометрию пространства. Глотатели, не те, другие.

Высокие, непропорционально длинные конечности, лишенные кожи,

напоминающие черные ветви, и пустые, бездонные провалы там, где должны

быть лица.— Назад! — вскрикнула Дария, хватаясь за оружие, но было поздно.

Один из Глотателей вынырнул из темноты прямо перед Радой.Он не рычал. Он

издал тот самый хрип и пространство вокруг него словно исказилось, стягиваясь

к этой бездонной пасти.

Рада, которая мгновение назад читала нотации о силе, почувствовала, как её

собственный голос застревает в горле. Весь её пафос и уверенность рассыпались в

прах перед лицом существ, которые питались не плотью, а самой реальностью.

— Бегите… — выдохнула она, когда первая черная тень коснулась края её

штанины. — Яра, Мира, бегите!

Но лес уже начал закрываться над ними, словно огромная, голодная пасть.

А в чаще раздается тот самый звук — щёлкающий, влажный, похожий на

сломанный метроном. Стая идёт по их следу. Но девушки молчат. Они научились

не бояться того, что можно убить. Они боятся только того, что внутри —

забвения.

Апокалипсис продолжается. Но у него четыре женских лица. И пока они не

намерены сдаваться.