«Обрывок цепи»

П. Басов

Обрывок цепи

Я жил в последнем доме шестого микрорайона, на берегу грязной речушки под названием Егос.

Эта речка вытекает из пруда около деревенского кладбища. Помню, в детстве мы любили купаться там. Вынырнешь – венок на шее, или на кресте деревянном плаваешь. Кладбище-то старое. Не хоронили там никого давным-давно. 

Друзей у меня нет и никогда не было. Был, правда, один паренек, но это так, не друг, а приятель из второго подъезда, по имени Костыль. Мы с ним часто гуляли. Осенью рыбачили на крыс. Летом ходили за дом пасти шмелей. Он показывал мне карты с голыми бабами и мы ржали, валяясь в гороховом поле. Потом в березняке подкреплялись конским щавелём, и он на раме отвозил меня на родник около новостройки.

Один раз мы с ним сделали боксерскую грушу из старого диванного подлокотника, а папин друг ее взял и оторвал. А мы ее целый день вешали на резинки от эспандера.

Был у меня еще двоюродный брат, с которым мы часто оставались у Дедушки, когда родителям было некогда. Дедушка делал нам луки и разные интересные игрушки, а мы за это тяжелыми пожарными баграми чистили вонючую речку под названием Аба, что в переводе с шорского или телеутского означает Отец. Раньше она, как и Егос, была чистой и рыба водилась, а потом шахтеры стали много мыться и воду из мойки не куда было девать. Решили сливать в Абушку. Мы с братом и фуфайки оттуда доставали, и дохлых собак, которые по привычке хотели напиться. Снег из-за шахты тоже стал черным. И снеговики были черными, и их бабы.

У дедушки были соседи. С одной стороны – пьяницы Ромакины, с другой –  бабка-Воробьиха. Мы любили стрелять из лука по Воробьихиным ставням, а потом прятаться в кустах смородины. Дедушка ругал нас за это, говорил, что с ней лучше не связываться, но мы все равно продолжали издеваться над ней.

Один раз к Воробьихе приехала внучка, и я сразу же влюбился. Стали с братом из-за этого ссориться. Однажды он отозвал меня на мостик и спросил в последний раз, люблю ли я Воробьихну внучку? Я ответил, что да, Он сказал, что в таком случае мы больше не братья и навсегда уехал к себе в Топки.

Я остался у дедушки один, прятался среди досок на гараже и всеми днями следил за соседской девочкой в дедушкин бинокль. Она очень редко выходила в огород, а когда и появлялась, то только ненадолго, набрать зелени. Но один раз ветер все-таки поднял ей платье, и я успел разглядеть у нее там. Потом она куда-то пропала. Я не мог найти себе места. Забросил чистить речку и все игрушки, сидел на гараже и плакал. Однажды дедушка открыл мне большую тайну. Оказывается, этой внучкой и была сама Воробьиха! Сначала я не поверил, но со временем заметил, что дом Воробьихи затянуло бурьяном, а потом он и вовсе провалился под землю, глубоко в шахтовые выработки. Прав был дедушка – колдунья она!

У Ромакиных была дочка Света. Ну так, не очень. Она у нас викторию воровала и издевалась над котенком, заматывала его в грязную тряпку и называла сынок. Еще у них были свиньи. Я их очень боялся. Света предлагала мне покидаться в них углём, но я не такой. Ромакин- старший и так всегда валялся на крыльце пьяный, а его жена все равно клянчила у нас на бутылку. Дедушка не давал и своим домашним вином их ни разу не угостил. Говорил, что они гадкие.

Как-то шел дождь, на улице делать было совершенно нечего, и я пошел к ним в гости. Стали со Светой в жмурки играть и я по ошибке схватил ее больную бабушку. Она лежала на голой сетке, была вся мокрая, вонючая, и за ней никто не ухаживал.

Дедушка купил у Ромакиных поросенка и назвал его Боря. Он был маленький, красный и очень любил, когда Дедушка его чухал. До этого у нас уже были кролики, из которых Дедушка шил шапки и которых мы ели с вином. Особенно мне нравились кроличьи головы! Бывало, принесет дедушка целое блюдо, а ты сначала язычок, потом щечки и мозг. Нежнейшее мяско!

А Борю дедушка к Новому году готовил. Как-то я заметил, как он зашел в стайку его почухать, а потом взял и заколол. Был сильный мороз и Боря лежал на веранде под полотенцем заколотый. Дедушка из него очень вкусную колбасу приготовил. Даже Ромакиных угостил.

Дедушкина мама часто приходила к нам попариться в бане. После этого мы сидели за столом, пили простоквашу и смотрели программу “ВРЕМЯ”. Когда она умерла, то так же, как Боря лежала на веранде под простыней. Я не плакал, и Дедушка решил, что мне ее не жалко. Это было не так, и я уехал от него.

Приехал домой, а мои родители разошлись. Разошлись потому, что у папы не было работы и он ел водку с хлебом. Они с шахтерами делали себе в тарелке замоченный хлеб и жрали его на жаре. Костыль поступил в Тамбовское летное училище и я остался совсем один. Маме кто-то подарил гитару, она училась на ней играть и плакала. Я решил уйти из дома и уехал в другой город.

Там я жил на острове большой реки и питался одной облепихой. Иногда, правда, туристы оставляли мне какую-нибудь булочку или яблоко. Лето кончилось, и я решил совсем не возвращаться домой. Некоторое время жил в аэропорту. Там можно было. Самолеты почти не летали, да их там почти и не было. Потом мне там надоело, потому что старые бомжи стали ночевать рядом со мной и сраться. Я решил поехать к Костылю в Тамбов. Приехал туда, нашел его, а он мне не рад был. Потом его выгнали, он стал физкультуру в ПТУ преподавать, ну и сторчался. Без неба, говорят, затосковал.

Я в другой город поехал. Стал на шахтера учиться, как папа. Жил в общежитии с парнем из Афганистана. Есть было нечего и Гандала, так его звали, готовил голубей. Я один раз попробовал и решил ехать куда-нибудь дальше.

И поехал я в горы с мужиками-альпинистами. Нашел на помойке детскую военную каску и почти новый фонарик-жучек и поехал. Там мы лазили по пещерам и один раз я всех спас. Как дело было? Мы маленько заблудились, а у них-то у всех фонари шахтовые. А у меня на динамке. Вот мы на жучке и вылезли. Мне за это целую каску завтрака туриста наложили. Потом мужики уехали, а я остался пофотографировать. Всякие красивые вещи снимал. Паутину, камни, ручей. Потом пленку заело и засветилось. Жалко! Качественные фотографии пропали.

Ну ладно. Так… Потом я уехал за одной девчонкой к ней домой. Целую неделю у нее жил. Она меня целоваться научила и немного курить. К ее бабушке с ней даже ездил, а потом узнал, что она шлюхой была. Плакал сильно.

От нее в общем вагоне ехал на Абаканском. Нас в вагоне четверо было. Я, пожилая женщина, ее дочь и внучка. Они с тюрьмы возвращались. Девочка там родилась. Всю дорогу они пили и ругались. Потом средняя обоссалась. Старушка меня все кипятком с облепихой угощала, а девочка с верхней полки следила. Когда в Абакан приехали, они меня к себе звали жить, но я не согласился. Маме телеграмму отправил, что со мной все хорошо и поехал обратно.

В вагоне никого не было, и я радовался, что можно вести себя свободно. Не стесняясь почистил яичко и поел. Открыл окно и прямо в плацкарте покурил. Потом растянулся на нижней полке и стал читать кем-то забытую газету с объявлениями. Постепенно меня стало укачивать, и я задремал. Хлопнула дверь в вагон, я вскочил, стряхнул скорлупу в газету, быстрыми движениями разогнал ленивый табачный дым, протер глаза и выглянул в проход.

Двое проводников вели по вагону старую женщину. Ноги ее подгибались, на плечах болталась пуховая шаль. Ее дотащили до моего “купе” и оставили. Я сразу же ушел в тамбур, что б дать ей переодеться. «Почему именно ко мне-то! Мест что ли мало!» Через некоторое время я вернулся, старушка сидела в окружении каких-то тряпок и утирок. Стена над ее полкой сплошь была увешана картонными иконками и молитвами на тетрадных листках. Бабушка думала, что она в вагоне одна и поэтому открыто сушила свои панталоны. Становилось душновато. Я стал недовольно бренчать подстаканником, и она, наконец, убрала белье в сетку и, глядя мимо меня, представилась. Ее звали Баба Люба. Она ездила до какой-то церкви просить прощения за свои грехи и теперь возвращалась домой. То и дело она целовала иконы, бормотала что-то себе под нос и горько плакала. Вдобавок ко всему она была абсолютно слепой и беспомощной. Мне стало очень жалко ее и я предложил проводить. Она объяснила мне докуда ехать и потом всю дорогу напоминала.

Потом у нее куда-то деньги пропали. Было очень неловко, я-то не брал.  Она проводников позвала, те все перерыли и нашли в панталонах у нее. Стала извиняться, пощелкивая зубными протезами. Я сразу простил. В общем, ехали мы ехали и наконец приехали. Дальше уже ничего не ехало. Я хотел было незаметно улизнуть, понял, что погорячился с предложением проводить, но, когда она снова закапала слезами на свои картонки, одумался, закутал ее в дырявую шаль и помог выйти из поезда на насыпь.

Было холодно и темно. Мы долго шли. Хотелось перекусить, и тут я увидел вдалеке красноватый свет. Деревня что ли? Она заулыбалась и, повисая на мне, заторопилась туда. За нами еще какая-то собака тощая увязалась. Нашли мы ее домик уже глубокой ночью. Она меня сначала не хотела пускать из-за собаки, но потом сжалилась и пустила. Дала поесть яичницы с мойвой и положила на кровать рядом с собой. Больше места не было. Всю ночь я не спал и смотрел в большое зеркало в раме. Под утро только уснул.  Глаза открываю – она рядом стоит. Крыжовник мне на ладошке протягивает и улыбается. Я поел и помог ей немного. Компост утрамбовал, мокрец в малине подергал. Ну, она мне и предложила остаться у нее навсегда. Только предупредила, что бы я никогда не спрашивал про свое будущее!

Стал я у нее жить. У местных мужиков всему научился. Девку приглядел, Наташу. Она самая симпатичная была, а парень ее, Славка, пожизненно сидел. Наташка его все равно ждала, а я и не торопил, только разные сюрпризы делал. Один раз даже написал ночью известкой “Наталья, я тебя обожаю”. Мне потом Славкин брат ребро культиватором сломал, но Наташка, вроде, обратила на меня внимание. Один раз даже зашла к бабе Любе иголку вдеть.

Зима настала. Я маме открытку отправил. Обратный адрес писать не стал.

На Новый год нарядили елку, которая росла около дома. Баба Люба сшила мне костюм мушкетера, а сама нарядилась в костюм шахматной королевы. Здорово посидели! Пиковую даму вызвали. Выпили, конечно, немного. Но самое главное – баба Люба подарила мне вот этот компьютер!

Деньги у нее водились. Она выращивала красный волосатый крыжовник и носила его в большом мешке далеко на городской базар. Ну, это, когда еще была не слепая. А ослепла она от того, что ее муж, деда Витя, когда с фронта без ног пришел, отморозил, стал всей деревне валенки подклеивать. Брал валенок, вырезал из войлочных отходов стельку и приклеивал ее на подошву. Со всей деревни к нему ходили, несли старые капроновые чулки и считали мастером. Он эти чулки над свечкой плавил и на них подклеивал.

И вот однажды захотел своей Любочке подклеить. Старых чулок не оказалось, он из комода какие-то подходящие колготки достал и на них делал. Баба Люба с базара вернулась, хотела колготки сменить и не нашла. Стала на мужа ругаться, а он от обиды швырнул в нее расплавленными колготками. Они бабе Любе глаза-то и выжгли. После этого он так и не успокоился. Она-то его простила давно, а он нет. Сначала повеситься пытался – баба Люба сняла. Потом топился пару раз. Траву какую-то ядовитую ел, вилами себя колол – бесполезно. Крепкий мужик был. А как-то раз за молоком на своей тележке поехал, (Баба Люба в тот день хрен корчевала, с соседского огорода поналез) вернулся, калитка скрипнула. Она спрашивает: взял? Он молчит. Она дальше корчевать. Опять калитка. Взял? Он – Взял, взял. А на следующий день его в лопухах перевернутого нашли. Он так с бидоном и лежал в молоке. Так вот после этого она одна и жила…

    …Зима выдалась лютая. То буран ночью поднимется, да такой что утром ни дверь ни ставни не открыть от снега, то мороз ударит.  Один раз такой шибанул, что алкаш один местный в нетопленной избе уснул, так у него губы и язык к железным зубам пристыли! Он протрезвел, проснулся, мясо какое-то со сна пожевал, умылся, а когда в зеркало глянул, то так от испугу и помер.

Я мороз больше люблю! Сидишь себе в избе, сало ешь, узорами на окне любуешься и радио слушаешь. А когда буран – радио плохо слышно.

Баба Люба пряжу в клубки мотает и мурлычет себе под нос непонятные песни. Прижился я у нее. Она меня тоже полюбила – дом на меня оформила. А я и не сопротивлялся. Собака, которая за мной увязалась, верно служила нам. Один раз поймала огромную крысу и притащила на кровать. Дуреха.

…Когда пришла Весна, мне вдруг опять захотелось ехать. Я точно не знал куда и зачем, но хотелось жутко. Я бабе Любе боялся говорить, но заметил, что она как-то вдруг начала подсыхать. От того ли, что Весной разные болячки стариковские обостряются, или просто почувствовала, что меня в дорогу потянуло. Она стала отдаляться от меня, а мне все боязно было спроситься. Так просто взять и уйти я не смог бы ни за что. Хотел у Натальи совета спросить, но вовремя одумался. Понял, что проклянет. И вот как-то раз Баба Люба, раскладывая на марле огуречные семена, поинтересовалась, не хочется ли мне пройтись? Я сначала даже вспыхнул от радости, но заметив как дрогнули ее веки, сразу же сдержался и как можно более равнодушно ответил: “А зачем мне куда-то идти!”. Она прямо порозовела вся, распрямилась и попросила ножницы отрезать бинт. Защебетала что-то про своих фронтовых друзей, беззубо прихохатывая. А я только молча смотрел в окно вслед дворняге, которая тяжело тащила за собой обрывок ржавой цепи и то и дело оглядывалась на меня…

…Баба Люба тогда храпеть по ночам сильно стала и ерзать. Не уснуть. Прошло уже четыре с лишним месяца, как я там оказался. Тоска по путешествиям улеглась. Помогли книги из школьной библиотеки. У меня там был блат. А вообще, мне кажется, что Зоя Ефимовна просто влюбилась в меня и поэтому пускала. Я устроился на местную ферму сортировщиком. Работа эта мне очень нравилась, так как всегда можно было подкалымить. Удобрение-то оно всем требуется! Однажды, правда, случай был – бабка одна, почтальонша, не захотела ко мне обратиться, взяла да весь свой огородик человеческим сдобрила. Вонь подняла! Очень на нее соседи обиделись за такую выходку, бойкот объявили и нарекли Зазнайкой. Мы с Любой моей так хохотали, что у меня аж сосуд на глазу лопнул. Ну, ничего, я чаем крепким промыл и все.

С Натальей мы как-то совсем почти общаться перестали. Зазнайка раз проболталась, что Славка себе на зоне какую-то нашел и девочка у них. Наталья пить сильно стала. Работу на ферме бросила. Ее мягкие пяточки, которыми она когда-то взбивала там масло, усохли и потрескались. А ведь первой маслобойщицей была! Я тысячу раз пытался ее остановить, и она вроде как слушалась, но раз в неделю обязательно тайком брала из Любиной тумбочки старые дедовские одеколоны. Мы тогда махнули на все это и сами стали предлагать ей Агдам. Ну, хоть травиться не будет, да бабе Любе память о муже останется. Не могла бабушка забыть своего Витеньку. Наверное от этого и ворочалась во сне.

Телеграмму домой я давно уже не посылал… Жили, в общем, дружно. Иногда, правда, я ругался на Любу, когда нос вешала и бормотала: “Жить можно, да жизнь кончается”.

…Как-то утром я продергивал морковь. Вдруг за оградой появилась Зазнайка и попросила помочь. Когда мы дошли до ее двора, я увидел там незнакомую девочку. Ее звали Вероника. Она была городская и приехала к Зазнайке на каникулы. Я помог дотащить чемодан и остался у них попить чаю с овсяным печеньем. Ну, разговорились конечно. Вероника училась в культпросветучилище на организатора. Она была симпатичная, и мне даже показалось, что я влюбился немного. В эту ночь я не мог заснуть. То кутался в одеяло, то наоборот раскрывался от наступавшей духоты и Любиного храпа. Наконец не выдержал и решил покурить. Потихоньку достал из комода пропахшую лавандой папиросу и осторожно вышел на крыльцо.

Был тихий летний вечер. Незаметно для себя я вдруг очутился у дома Зазнайки. Только в одном окне, завешенном ненужной простыней, горел свет. Я сразу понял, что это комната Вероники и осторожно полез подсекать. Через узкую щель я заметил, что Вероника, сидя спиной к окну, что-то теребила у себя на коленях. Мне очень хотелось разглядеть что именно и я осторожно привстал на ржавом ведре. Мне казалось, что она делает себе “ЭТО”. Я поднимался все выше и выше. Ведро уже стало медленно сгибаться под моей ногой. Я с трудом держался побелевшими пальцами за шершавую раму, но все равно продолжал вытягиваться за Вероникиной спиной. Вдруг занавеска на окне бесшумно сорвалась вниз, Вероника обернулась, и я успел разглядеть на ее коленях редковолосую голову Зазнайки. Когда я выскочил за ограду, за моей спиной отворилось ветхое окно и я услышал: ” Это ты?”.

Я прибежал домой, быстро разделся, юркнул под одеяло и накрылся с головой. Люба не проснулась. Я долго прислушивался – вроде бы погони не было. Интересно, заметила меня Вероника? Чем они там занимались с Зазнайкой? Может мне все это просто показалось? Так и уснул без ответов.

На следующий день я проспал на работу. Бабы Любы не было дома и пришлось бежать без завтрака. Все время я испытывал какой-то стыд. Мне казалось, что все уже знают о моих похождениях. Я совсем не выспался и от растерянности наступил в таз. Мужики давай меня спрашивать –  чего я, мол, такой потерянный, а мне все казалось, что они издеваются и похихикивают за спиной. Еле доработал до конца. Когда возвращался домой, молился, чтобы не повстречать Веронику или ее бабку (или кто там она ей). Слава Богу, добрался до себя, а они тут-как-тут. Сидят у нас и бабу Любу красят! Куда деваться – пошел в комнату, как бы спать с работы, а сам сел там столбом на койку и давай какую-то книжку листать. Они молчат. Слышу только, как половицы под ними протяжно поскрипывают. Долго молчали. Нет бы хоть как-то позвали или между собой разговаривали –  Тишина. Я уже вспотел даже, как это долго продолжалось. Вдруг от напряжения кашлянул, книгу отложил и решительно вышел на кухню. Баба Люба сидела неподвижно и улыбалась в пустоту. Волосы ее были черными, как уголь. На коленях у нее копошилась Зазнайка, а Вероника вдруг подошла ко мне вплотную и, заслоняя от меня происходящее, горячо поцеловала в губы.

Когда я открыл глаза, в комнате никого не было. За окном стояла глубокая ночь, а над столом вокруг черного пятна медленно летали сонные зеленые мухи. Я долго простоял на месте, не в силах понять, что же произошло. Потом просто вернулся в комнату и впервые уснул, раскинув руки в стороны.

Когда проснулся, в комнате по-прежнему было темно и тихо, только рядом, задыхаясь от храпа, спала Люба. Какое-то время я пролежал широко распахнув глаза, но потом вдруг этот храп стал сильно раздражать меня. Я позвал ее – она на мгновение затихла, но снова сипло залилась. Тогда я схватил ее за плечи и стал трясти, как ненормальный повторяя: “Люба! Люба!” Она, как тряпочная кукла болталась в моих руках, а я все тряс и тряс. Когда же я выбился из сил и отпустил ее, она повернулась ко мне и тихо улыбнулась. Я приблизился к ней, пытаясь рассмотреть, что она имеет ввиду, но разглядел лишь беззубое лицо Зазнайки. Я закричал, пытался отпихнуться от нее, но она крепко вцепилась в мою пижаму и продолжала улыбаться. Наконец она отпустила меня, и я беззвучно провалился в пустоту.

Конец.