На старой, вековой лозе,
В прозрачной, утренней росе,
Висел, гордясь своей красой,
Грозы не ведавший порой.
Он был не ягода — алмаз,
Сосуд, наполненный под завяз.
Стеклянный, перламутровый на вид,
Он сам с собою говорит:
«Смотрите, как я свет держу!
Я солнцем до краёв налит.
Я тяжестью своей гляжу,
Лоза моя теперь дрожит!
Мой сок — густое волшебство,
Моя кожица — атлас.
Я — виноградное нутро,
Я — праздник для хозяйских глаз!
Я создан для царей и дев,
Для восхищения и нег…»
Но тут садовник бросил вниз
Свою плетёную суму.
Он шёл, срезая кисти в срок,
Чтоб в чане сок забродом лёг.
Но наш герой, на зло судьбе,
Висел на верхнем этаже.
«Пусть ищет ниже свой удел! —
Он с высоты на мир глядел. —
Я слишком строен, слишком чист,
Я — совершенства аметист!
Мне не пристало в чан лететь
И в тесной бочке умереть!»
Садовник хмыкнул и ушёл.
А день палящий подошёл.
Июльский зной, сухой и злой,
Сковал надменного игрой.
Ушла прозрачность, потух свет.
Поблек перламутровый рассвет.
Холодный сок покинул плоть,
И их уже не побороть —
Ни солнцу, ни сухой жаре.
Он сох, сгибаясь на коре.
Скрутился, сморщился, иссох.
Утратив спесь, утратил сок.
И стал он тёмным, как печаль,
Сморщённым, жалким, плоским… Вдаль
Летели дни. Пришла зима.
Его в кладовку принесла
Сама хозяйка. И на стол
Насыпала в стеклянный молл.
— Гляди, какой чудесный стал изюм! —
Сказала детям. — Сладкий ум
Природы. К чаю в самый раз.
И каждый взял его тотчас.
Он думал, умирая от гордыни:
«Как странно… Я лежу в тепле отныне.
Я сладок, но я пуст внутри.
Я — тень того, кем был в заре.
Мой свет — лишь отблеск за стеклом.
Мой дом — не праздник, а Содом
Сухих печений. Вот итог
Всех, кто висел и так не смог
Принять в ладони дар руки,
Пока суставы там гибки».
Мораль сей басни не нова,
Но в ней живут слова:
Коль ты налит и свеж, и чист —
Не будь надменным, как артист.
Сияй, но знай свой час и срок,
Чтоб ветер зря не уволок
Твою живую красоту
В сухую, пыльную тщету.


Войдите, чтобы оставить комментарий