(фантасмагория былых времен)
– Что до меня, господа, то мне известно лишь одно подобное приключение, но оно так странно и в то же время так страшно и так достоверно, что одно могло бы повергнуть в ужас людей даже самого скептического склада ума.
А.К. Толстой
I
Над седеющей белой равниной
Чёрный ворон устало кружит –
То не сердце томится кручиной,
То дорога во степи лежит.
Только гладь без конца и без края
Безутешно унылой степи,
Только вёрсты, столбами вставая,
Помечают дорогу в пути.
Уж давно отзвучали разливы
Долгих песен степных ямщиков,
Лишь ветра сквозь унылые нивы
Веют эхом дыханья веков.
Так я в годы свои молодые
От родительской воли тайком
За невестою в дали чужие
Ехал степью в её отчий дом.
Небо серым туманом клубится,
И позёмкою клонится бель.
Лишь бы только с дороги не сбиться –
Не к добру разгулялась метель.
Конь усталый возок поневоле
Продолжает уныло везти…
Вскоре ночь настигает нас в поле,
Снежной вьюгою сбитых с пути.
Разозлившийся старый возница,
Чертыхаясь, коня осадил:
«В поле, барин, придётся ютиться.
Помоги нам, святой Гавриил!»
И растерянно после промолвил,
Укрывая попоной коня:
«Барин, толком-то ты и не пожил.
Не вини же за это меня».
Белым саваном вскоре покрылся
Рысака обездвиженный круп.
Кучер, с тяжкою долей смирился,
Поплотней запахнувшись в тулуп.
Ветер выл, словно умалишённый…
Точно в ночи крадущийся тать,
Незаметно в каптан* утеплённый
Начал с холодом страх проникать.
Как же в бурю дожить до рассвета
Темной ночью на адском ветру?
Я проверил свои пистолеты.
Холодок пробежал по нутру.
Спорить с горькой судьбою не вправе,
Тот, кто чудо спасения ждет:
Может быть, появившись из Нави,
Нас богиня Марена убьет;
Может, волки пронзительным воем
На скитальцев беду навлекут;
Или люди лихие разбоем
На бездвижный возок набегут?
Неужели в столь юные годы
Суждено мне погибнуть от ран
Иль замерзнуть по воле погоды,
Вовлеченным в свирепый буран?
II
Вдруг мелькнул огонёк недалече,
Как спасенья дивной оберег,
Сытный нам обещающий вечер,
Предвещающий тёплый ночлег.
И не мешкая попусту доле,
Подгоняемый лютой пургой,
На сиянье по ровному полю
Резвой птицей помчал вороной.
Свет спасительный ближе и ближе,
Уж заметен дымок над трубой
Благодати, дарованной свыше
Милосердной и щедрой судьбой.
Вот и двор с безопасным постоем
И нехитрым добротным жильем:
Двух строений с покрытым пристроем,
Ограждённых нечастым плетнём.
Миг везенья негадан – нечаян,
Как желанный приют до утра.
Двери дома открыл нам хозяин
Постоялого, верно, двора.
Хрипло бросил в открытом проёме,
Освещая нам путь фонарём:
«Господин расположится в доме,
А ямщик – на соломе, с конем».
Лишь успел я желанье промолвить
Снять с возка подорожный сундук,
Как его поспешили исполнить
Пара старых внимательных слуг.
Не минуло и четверти часа
С злоключений в холодной ночи,
Как мне подали свежее мясо –
Куропаток, томлённых в печи.
И согревшись от поданной снеди
И слегка захмелев от вина,
Вспомнил я белокурую леди,
Что судьбой мне была суждена.
Где-то ждет моего появленья,
Как весны ждет под снегом родник…
Вдруг нарушив мои размышленья,
В залу странный хозяин проник.
Взор орлиный пронзительно точен,
Кулаки – словно пара камней,
И искрятся лукавые очи
Из-под сросшихся чёрных бровей.
Появившись в гостиной, хозяин
Вопрошал сквозь оскал на лице:
«Почивать ли изволите, барин?
Ваша комната – в самом конце».
Все бы в лад, да душа не в покое
От сомненья, что сердце точит;
Да гнедой жеребец за стеною
Рвется с привязи, ржёт и фырчит;
Все бы в лад, только странные тени
Молча движутся в тёмных углах,
Словно сонмы немых приведений,
Вызывая тревогу и страх…
III
На перине, набитой травою,
Я про тяготы ночи забыл.
Сон меня поманил за собою
И крыла надо мною раскрыл.
И в уютных объятиях ночлега
Я, исполненный сна, наобум
Погрузился в туманную негу,
Отрешённый от мыслей и дум.
Долго ль, коротко ль время промчалось.
Я затеплил огарок свечи.
То ль услышал я, то ль показалось –
Женский голос, поющий в ночи.
Этот трепетный голос, бесспорно,
Из мириады других голосов
Я узнал бы. Ему я покорно
Подарить свое сердце готов.
И на голос, манящий и томный,
Как блаженный, блуждая в раю,
Околдованный негою сонной,
Я обитель покинул свою.
В темноте коридора пустого
Проскользнул, как крадущийся зверь,
И в надежде, без умысла злого,
Распахнул я заветную дверь.
Тонких свеч восковое свеченье,
Бархат штор, блики тусклых зеркал
Создавали уют в помещенье
Той, которую сразу узнал.
Боже мой, перед ней в изумленье
Я застыл. Полуобнажена…
Не бывает таких совпадений.
Понял: это, бесспорно, она…
Ни испуга и ни удивленья
В ней не вызвал визит молодца,
Лишь печальная тень сожаленья
Вскользь коснулась оттенка лица:
«Милый друг, ты играешь судьбою
В ночь кровавой и полной луны.
Смерть по следу идёт за тобою,
Но твоей в этом мало вины.
Ты невольно нарушил границы
Недозволенных тайных миров.
Тебе нужно усердно молиться,
Чтоб избегнуть звериных зубов.
Убегай же, безумец несчастный,
Затуманил твой разум глаза,
На беду, сделав выбор опасный.
Да помогут тебе небеса…»
«Как, мой ангел, ты здесь очутилась? –
Я в испуге невольно вскричал, –
Может, сплю я, и мне ты приснилась?
В чей же дом я случайно попал?»
«Ты проник в сердце логова мрака, –
Мне она прошептала в ответ, –
И теперь ты в руках волколака,
Из него смертным выхода нет».
IV
Вдруг как будто бы всё изменилось,
Словно сгинули чары оков:
И в окошке луна появилась
Сквозь разрывы седых облаков.
Диск кровавый из бездны отверстой,
Словно красный зрачок сатаны,
И глаза моей милой невесты
Запылали отсветом луны.
Хладнокровною маской постылой
Дивный облик прелестницы стал,
И улыбка красавицы милой
Превратилась в звериный оскал.
«Ночь любовью и нежностью дышит.
Ты побудь со мной, милый мой друг.
Здесь никто нас с тобой не услышит», –
Обратилась она ко мне вдруг.
В тот же миг дикой волчьей руладой
Мне протяжный послышался вой,
Словно слуги кромешного ада
Поохотиться вышли за мной.
Липкий страх охватил мои члены,
И усилием воли в кулак
Я собрал свои нервные вены
И ответил избраннице в такт:
«Ночь тиха и любови подвластна…
Пылкой жаждой и страстью пленя,
Ты по-прежнему так же прекрасна…
Я вернусь, лишь взгляну на коня…»
Медлить было нельзя. Успокоив
Сладкой речью подруги настрой,
И усилия кратно утроив,
Я помчался в коняжий постой.
Конь метался в закрытом загоне,
Пучил ноздри, вставал на дыбы,
Словно бился в предсмертной агонии
После несправедливой борьбы.
Бедный кучер не внял опасеньям,
Хоть и был он не так уж и глуп:
В окровавленном месиве сенном –
Лишь разорванный в клочья тулуп…
Осознав свою горькую долю,
Я с трудом оседлал жеребца.
Конь, почувствовав ветер и волю,
По равнине понес беглеца.
Освещённая лунным сияньем,
Степь казалась безбрежной рекой,
И в её величавом молчанье
Растворялся небесный покой.
Только сердце в груди безутешно,
Точно колокол, било в набат
О любви безнадежной и грешной,
О цене понесённых утрат.
И помыслив уже о спасенье,
Словно из полымя да в огонь,
Неожиданно в то же мгновенье
Рухнул замертво загнанный конь.
V
Я лежал среди снежной пучины,
Глядя в белое око ночи,
Слыша, как, словно перед кончиной,
Утомленное сердце стучит.
Зверь ко мне подобрался вплотную,
Словно чуя – пожива близка –
В ту минуту мою роковую,
Выбирая момент для броска.
Сжав свой крестик нательный рукою,
Словно грозный и острый палаш,
Я, покорно смирившись с судьбою,
Прошептал про себя «Отче наш».
Тело в страхе застыло нелепо,
Невзирая на молодость лет.
В ночь завывшую выстрелил слепо
И отбросил пустой пистолет.
Волк возник, словно из ниоткуда,
Белой масти на белом снегу
И, терзаемый злостью покуда,
Изготовился телом к прыжку.
Тишину обреченно нарушив,
Закричал, чтобы зверя спугнуть…
Краткий миг, и гигантская туша,
Точно камень, упала на грудь.
Совершенно не чувствуя боли,
Я увидел в последний свой раз
Абсолютно лишающий воли
Пламенеющий ад диких глаз.
И от злобы своей свирепея,
Как ночной кровожадный стригой*,
Ликан впился клыками мне в шею,
И померкла луна надо мной…
Эпилог
Тускло в горнице светит лучина
В окруженье резных образов.
За столом – седовласый мужчина,
Рядом – двое безусых юнцов:
– Деда, деда, рассказ свой продолжи,
Чем же это герою грозит?
До конца ты поведать нам должен,
Уцелел он иль зверем убит?
И откуда, настолько подробно
Ты историю эту узнал,
Или видел своими глазами,
Иль незримо за ней наблюдал?
Усмехнулся рассказчик устало,
Но перечить внучатам не стал:
– Может, вовсе того не бывало;
Может, сам он мне все рассказал…
Эх, внучата мои озорные,
И накажет же нас ваша мать…
Хорошо, расскажу вам, родные,
То, о чем довелось мне узнать.
Зверь не съел его – дело пустое,
Уступивши дочерней мольбе,
Он ему приготовил иное,
Обративши в подобных себе.
Волколак, свои чары доверя,
Подарил ему дьявольский свет,
И ушел тот дорогою зверя,
За своею любовью вослед…
Да, живет он средь бога поправших,
Но ночами, при полной луне,
Ищет путников он заплутавших,
Обратившись ликаном во тьме.
– каптан* — зимний закрытый экипаж на санях;
– Марена* — женский мифологический персонаж в западно и восточнославянской традиции, связанный с сезонными обрядами умирания и воскресения природы. Она воплощает зиму, холод, смерть и ночь;
– палаш* — это рубяще-колющее холодное оружие с прямым, длинным и широким клинком;
– стригой* — персонаж западнославянской мифологии, сочетающий в себе черты вампира и ведьмы;
– волколак* — (встречаются также варианты: волкодлак, вовкулак) — это человек-оборотень в славянской мифологии, который на определённое время принимает образ волка;
– ликан* — это человек-оборотень, временно принимающий облик волка. Более распространённое и точное название для такого персонажа — волколак (или волкодлак).
Войдите, чтобы оставить комментарий