Мы выросли. И теперь мы здесь — не хозяева, а гости,
что стучатся в знакомую дверь, зная, что им откроют,
но попросят не шуметь и не мять траву в саду.
Тихий город-невидимка, точка на полях карты,
затерянный меж бескрайнего леса да скалистых обрывов.
Я помню всё. Каждый куст при дороге — как линию на ладони.
Каждая дворняга у гаража — как стих, заученный наизусть.
Высокие деревья на площади — немые свидетели,
что видели, как я росла, и молча роняли листья к моим ногам.
А пойдём гулять? Пойдём обойдём каждый твой уголок,
как перелистаем страницы старого, самого лучшего романа.
Пойдём на ржавые железные пути, где время будто сломалось,
застряв меж «когда-то» и «скоро».
Или нырнём в самую чащу леса, где пахнет детством и хвоёй?
А давай спустимся с нашего пятачка — той самой смотровой площадки души,
где вид на речную петлю до сих пор врачует всё тревожное во мне.
А после — искупаемся? Доплывём до той самой горы
и начнём карабкаться, смеясь, по её каменным бокам,
пока солнце не начнёт тонуть в малиновой воде…
А были и ночи, конечно. Когда окна были дверями,
а город — полем для слепой игры.
Когда мы бежали по тёмным дворам, не глядя,
по мышечной памяти, вшитой в ноги за все солнечные дни,
и сердце билось не от страха, а от гордости за эту кражу —
кражу куска ночного ветра и своей собственной неуязвимости.
Другие ведь не знали. Не знали,
что бегала-то я с другой. По соседним дворам,
но под тем же самым небом.
И разве это не одно и то же?
Разве город различал наши отряды?
Для него мы были просто — ночное дыхание,
одна и та же тайна, повторённая в двух экземплярах.
И, может, от этого он — ещё роднее.
Что моя тайна не исключает твоей,
а лишь множит грани того, что мы зовём «домом».
А может, почувствуем тот самый майский ветер,
что укутывал нас после второй смены, пахнувший свободой и тополиным пухом.
А может, покатаемся на коньках на открытом катке —
жаль, что его теперь не заливают, и лёд остался лишь в нашей памяти.
А может, спрячемся в самой бездне высокой горы
и окутаем её скалы своим звонким, ничего не боящимся смехом.
Устроим пикник в один из тех весенних дней,
когда трава ещё влажная, но солнце уже целует щёки.
Или просто… просто убежим.
Убежим от всего и всех.
И про всё забудем.
А после — ночью — мы так же тихо вернёмся,
как будто и не уходили,
как будто город прикрыл нам глаза на лишь на минуту..
А после всего — давай согреемся.
В самом первом подъезде по пути.
Или я тебя согрею горячим чаем и выпечкой,
что пекла, пока вы спали.
А может, купим по мороженому, даже если зима,
и сядем на нашу скамейку, ту, что помнит все наши «почему».
А потом — искупаемся в фонтане в парке.
И встретим рассвет первого июня вместе,
будто лето начинается ровно в тот миг,
когда твоё плечо касается моего.
Но мы выросли. И этого не будет.
Или будет, но как эхо — сладкое, но негромкое.
Родной город, мы теперь лишь гости.
Но в этом странничестве есть свой горький мёд.
Потому что ты — не просто точка на карте.
Ты — отпечаток на сетчатке глаза.
Ты — мышечная память в ногах, знающих каждую тропку.
И я закрываю глаза — и снова там.
Там, где на площади ложится длинная тень,
где река неспешно несёт жёлтые листья,
а спокойные деньки, как засушенные цветы в книге,
ждут между страниц, чтобы снова пахнуть летом.
А может… а может, мы просто останемся там,
где нас застало одно из этих «а может»,
и не будем выбирать.
Потому что главное — не действие,
а пространство между нами,
в котором всё это уже происходит.
Даже если мы просто молчим.
Даже если мы уже выросли.
Даже если это всего лишь память,
которая согревает сама себя
в тихом городе, что теперь всегда — лишь гость.
А я в нём — гость вдвойне.
Но где-то там, в мышечной памяти асфальта,
в тёплом свете подъезда,
в крошках от печенья на столе —
Мы навсегда его жители.
Навсегда его воры.
Навсегда его тихие, бессонные сторожи.
Войдите, чтобы оставить комментарий